Искандер Шакиров
       АНАМНЕЗ ДЕКАДЕНСТВУЮЩЕГО ПЕССИМИСТА или
       Из 'До свидания' в 'Прощай'...
       [http://ihtika.net/]
       
       Анамнез (гр. anamnesis = воспоминание) - совокупность медицинских сведений, получаемых врачом от больного или его близких при опросе об истории развития болезни и его жизни; результаты такого опроса, собираемые с целью их использования для диагноза, прогноза, лечения, профилактики.
       A priori - знание, предшествующее опыту и независимое от него. Априорным называется взгляд, правильность которого не может быть доказана или опровергнута опытом. Главный тезис гносеологии Платона состоит в том, что знание - это припоминание. Отсюда ставка на интуицию. Но последняя обеспечивается искусством диалектики как 'определённой способности задавать вопросы для разрешения соответствующей проблемы'.
       Отвергая постмодерн как 'повторение', Лиотар ратует за постмодерн, достойный уважения. Возможной его формой может выступать анамнез, смысл которого близок к тому, что М. Хайдеггер вкладывает в понятия 'воспоминание', 'превозмогание', 'продумывание', 'осмысление' и т.п. Анамнез отчасти напоминает сеанс психоаналитической терапии, когда пациент в ходе самоанализа свободно ассоциирует внешне незначительные факты из настоящего с событиями прошлого, открывая скрытый смысл своей жизни и своего поведения. Результатом анамнеза будет вывод о том, что основное его содержание - освобождение, прогресс, гуманизм, революция и т.д.
       
       'God knows what you mumble to yourself while looking for your pince-nez or you keys:' 
       Vl. Khodasevich
       Позвольте тем временем советовать грядущему, или же настоящему читателю, если он подвержен меланхолии. Пусть не ищет знаков или провозвестий в том, что сказано ниже, дабы не причинилось ему беспокойства, и не вышло более зла, нежели пользы, если он применит это к себе... как большинство меланхоликов.
       R. Burton. Anatomy of Melancholy. Oxford, 1621, Introduzione.
       
       Ты не найдёшь, да, наверное, и не станешь искать скрытые тексты, феноменальные шифры в этой 'книге маленького бреда', возведшего себя в систему. Зачем тебе эти дурацкие шеренги непонятных знаков? Эти столбцы, строки, точечки, выдумки греков. Можно и без этого жить, посмеиваясь. Значенье, хорошее или какое, никогда не станет известным, не сможет отгадкой единственной стать. Три точки справа, три точки слева, а между ними - всё, что захочешь... Вы, может быть, думаете: это - ничего? А вот поставишь там закорючку в правильном месте и всё налаживается - жизнь, как стихотворение, обретает некоторую бессмысленность или хотя бы законченность, что одно и то же. Вашей загубленной жизни я и посвящаю следующее стихотворение.
       Мы только вероятные пространства, меж них, меж точек, въедливых в ничто. Мы - испаряемся. Они - дымятся. Они - тьма беспристрастной жеребьёвки, истошность беспросветности, рутина. Он оком обвёл весь смеющийся скот и сказал: принадлежность - их цель. В конце концов жизнь - разве это не густо: затянутый звук, истонченный к концу? Чем дальше уходишь, тем выше искусство, но сердца глубины тем больше к лицу.
       Не будем продолжать этот перечень. Пусть каждая замеченная параллель станет как для читателей, так и для грядущих исследователей маленьким личным открытием. И если сумма этих открытий поможет расслышать движение таинственных токов по стволу единого древа поэзии, мы сможем сказать слова благодарности тому, кто в ней вряд ли нуждается.
       Ещё не начали о поэзии, хотя перевёрнута едва ли не последняя страница покуда не утвердившей себя ни во вдохе, ни в выдохе книги.
       Память тела несовершенна и фрагментарна, почерк сна дрожащ и невнятен. В закорючках угадывается: и без филологического выстукивания и выслушивания понятно, что "знаки" не обмениваются больше на "означаемое", они замкнуты сами на себя. Неотвязно тебя преследуют и к делу совершенно не относятся.
       Вне него самого расположены дезоксирибонуклеиновые спирали слова, серебро фотографий, чернеющих в камне, браслета и рыб из фольги. Поэзия - не признанье в любви, языку и возлюбленной, но дознание: как в тебе возникают они - изменяя тебя... в сообщение? в плод? Пытается убедить в том, что её как бы не существует. А что существует? Но самое лучшее средство допроса состоит в следующем.
       Если доверять языку, понимаешь, что мир тянется к тебе со всех сторон и хочет разговора, однако за сопротивление этому доверию платишь биографией, то есть не оставляешь следов на земле, а может быть, и выше. Всё это получит своё объяснение.
       Поэт всегда может найти выход на словах из тупика; в конце концов, это его призвание. И я здесь не для того, чтобы говорить о затруднениях поэта, который, если разобраться, никогда не бывает жертвой обстоятельств. Я здесь для того, чтобы поговорить об участи аудитории, о вашей, так сказать, судьбе.
       Стихотворение как бы говорит читателю: 'Будь как я'. Сочинитель стихов в таких случаях погружается в молчание либо отгораживается от мира малопонятными приемами.
       Вывод тот, что нет противоречия между методом, которым пишет поэт, методом, которым действует воплощающий его актер внутри себя, методом, которым тот же актер совершает поступки внутри кадра, и тем методом, которым его действия, его поступки, как и действия его окружения и среды (и вообще весь материал кинокартины) сверкают, искрятся и переливаются в руках режиссера через средства монтажного изложения и построения фильма в целом. Ибо в равной мере в основе всех их лежат те же живительные человеческие черты и предпосылки, которые присущи каждому человеку, равно как и каждому человечному и жизненному искусству.
       И человек тоже, каждый раз по-иному определяя монотонность своего несчастья, оправдывается перед своим рассудком только страстными поисками нового прилагательного.
       Всякий александрийский стих исходит поначалу из потребности проветрить слова, из потребности компенсировать их увядание бойкой утонченностью, но все оканчивается утомлением, в котором ум и слово расплываются и разлагаются. Наделив его злобностью и упорством - нашими преобладающими качествами, мы сделали все от нас зависящее, чтобы сделать его как можно более живым: мы израсходовали все силы, чтобы создать его образ, сделать его ловким, непостоянным, умным, ироничным и, что самое главное, мелочным.
       Приподнимем же покрывало: соответствует ли оболочка этих слов их содержанию? Возможно ли, чтобы одно и то же значение жило и умирало в словесных разветвлениях единого ствола неопределенности?
       А ведь существует еще тональность. Боюсь, Ваша тональность будет "благородной", "утешительной", приправленной здравым смыслом, чувством меры или изяществом. Следует отдавать себе отчет, что в книге не должно быть гражданского пафоса, что она должна потакать нашим странностям, нашей фундаментальной непорядочности и что "гуманный" писатель, слепо следующий расхожим идеям, тем самым подписывает свидетельство о собственной литературной смерти.
       "Сказка, - твердил Новалис, - есть как бы канон поэзии. Все поэтическое должно быть сказочным... Сказка подобна сновидению, она бессвязна... Ничего не может быть противнее духу сказки, чем нравственный фатум, закономерная связь. В сказке царит подлинная природная анархия".
       Трогаю, оплодотворяю строки (курсив мой) леплю, слова, пластилиновые, фокуснические фразы, отказывающиеся повиноваться (закруглю потом) - сумбурный бред, - подбираю патроны, трачу, ловлю на словах, их больше, чем встретишь прохожих на улице, мне это напоминает крааль (списываю со словаря): изображение неизобразимого, так наивно срисую, - что - удвоенный бред, вообще, звуки на сцене не только слова, а обыкновенные, сугубо вспомогательные, казалось бы... как хочу играю. Мягкие, мохнатые... их вдруг наполнит смыслом, заворожит число и явится поверх улыбки слова.
       "Нефть" - я записал, - "это некий обещанный человек, заочная память, заочная память, уходящая от ответа и формы, чтобы стереть начало, как по приказу сына был убит Улугбек". Форма огня - свободная. А раз свободная, каждый сам решает своим сердцем, что в нем увидит. Тебе становится спокойно - значит, живущее в тебе спокойствие просто отражается в огне. Понимаешь, о чем я?
       ...И даже не представляют собой последовательного сцепления мыслей - стиль вольных ассоциаций. Посему нет смысла стремиться к соблюдению последовательности в нашем рассказе. В общем, диспозиция ясна, так что перейдём к рассказу.
       Напряжением замигает экран - рамочка знаний сегодня.
       Зачем я буду мир, который есть как бы город громоздить, когда мне только маленький домик нужен? Не пройти через чащу, а зачем проходить? Кто знает, почему мы делаем то, что делаем.
       Пишу сумбурно и вразброс. Чем дальше, тем сильней гипноз. Гипнотизирование текстом носит весьма творческий характер, потому что, когда вчитываешься, хочется продолжать писать прямо там, где читаешь.
       Куда ведут ваши слова или на что намекают? Ничего решительно не понимаю. Изъяснитесь удовлетворительнее. По-моему, просто набор слов. Может это какие-то заклинания? Ты не размазывай, а прямо скажи. Непонятному можно придать любой смысл.
       (А вот и некому попенять мерзавцу за его бред. Но разве кто-нибудь осудил древние армии, таскавшие в обозах целые стада блеющих любовниц, кто-нибудь пожалел плоды подобных походов - плачущих малышей-силенов, брошенных на обочинах победных дорог? Хорошо ещё, некоторых усыновили сердобольные мифы.)
       ...это структурная невозможность закрыть... сеть, фиксировать её плетение, очертить её межой, которая не была бы метой. Ризома как организационная модель находит свою конкретизацию в постмодернистской текстологии, - в частности, в фигуре "конструкции" концепции художественного творчества, в рамках которой идеал оригинального авторского произведения сменяется идеалом конструкции как стереофонического потока явных и скрытых цитат, каждая из которых отсылает к различным и разнообразным сферам культурных смыслов, каждая из которых выражена в своём языке, требующем особой процедуры "узнавания", и каждая из которых может вступить с любой другой в отношения диалога или пародии, формируя внутри текста новые квазитексты и квазицитаты.
       Это распадение искусства на элементарные частицы. Это связность, организуемая чередованием бессвязного. Чередование как образующая основа стиля, как основа построения, как движущая сила. Этот вакуум, состоящий из калейдоскопа бессвязных чередований, в то же время уничтожает любую внутреннюю связанность, последовательность, продолжительность.
       В действительности один и тот же текст можно прочесть с двух сторон - лицевой и изнаночной; для этого достаточно неуловимой перестановки: собственно говоря, она не выявляет скрытой под видимым текстом тайнописи, как в палимпсестах, не обнаруживает неизвестного загадочного сообщения, написанного симпатическими чернилами, - однако полностью изменяет смысл жизни. Как пессимизм и оптимизм представляют собой два противоположных прочтения одного-единственного текста, читаемого либо философом по имени Тем-хуже, либо его коллегой по имени Тем-лучше, - точно так же все оборачивается хорошей или дурной стороной в зависимости от подхода и способа интерпретации книги жизни.
       Мне кажется, что если читать в упор, то концы с концами не сходятся, и нет ни гармонически единого строя речи, ни положительной определённости взгляда... Конечно, есть гениальные строки (А что в этом удивительного? Художник одними и теми же красками пишет и Иисуса Христа, и грязь на подошве легионера)...
       Основано на спутанности мысли, которая выяснится нам при анализе "фантасмов" научного воображения, столь похожих, на первый взгляд, на продукты эстетического творчества. (Более двусмыслен, скажут его хулители; но ведь двусмысленность - это богатство). Учитывая бредовый характер нижеизложенного... И хочешь верь, хочешь нет, дорогой читатель, но как раз разглагольствования подобного рода, от которых обычно мало толку, подводят нас прямо к сути нашего повествования. Хотя он и говорит, что демон помогал ему и в научном творчестве, и в житейских обстоятельствах, но сообщает нам он от него лишь бессмысленные фразы.
       В голове становится тихо и уютно, как зимним вечером в жарко натопленной комнате. Медленно, очень медленно возникает рисунок всего повествования... Тут старуха с постели, очень громко: 'Включи себе верхний свет!!! Что ты впотьмах пишешь??!'
       Я, как фотоплёнка: всё отпечатываю в себе с какой-то чужой, посторонней, бессмысленной точностью. (Блистательно написано. Патологическая память.) Всё правда... я не пытаюсь вас растрогать... никаких художественных эффектов... У меня такое чувство, будто я собираю множество рассеянных страниц в одну книгу. Эмпирическая жизнь бессмысленна так же, как выдранные из книги клочки страниц бессвязны.
       Во многих включенных в книгу стихотворениях я пытался передать ритуалы, в которые мы так или иначе втянуты повседневно. Ритуал открывает глаза и закрывает их одновременно с текстом, но эти начала и концы особенным образом уходят в небытие, забываются, лишая причинности весь ход следствий, которые мы и принимаем за самостоятельные события; "полёт рассказа" имеет опору в самом себе.
       Ему хочется написать самую простую книгу. Но сделана из отброшенных мыслей и неоконченных фраз... Таким образом, я веду борьбу против дискурсивной формы философствования, отстаиваю философию вне дискурса. Подспудная задача книги - полное разрушение дискурса через поток сознания. А иначе зачем он? Застать "жизнь врасплох", уловить то глубинное и призрачное, которое не выразимо ни речью, ни образом, ни жестом, - ускользающе-эфемерное, теряющееся у порога сознания. Уступая ему по значимости, мы превосходим его в чуткости. Однако, философ "поправляет": "Основной особенностью, свойственной произведению искусства нужно считать бесконечность бессознательности (синтез природы и свободы)", это дозволяет отказаться от подражания природе и презреть "законосообразность".
       Ты неловок, как Геракл в гостиной. Ты боишься пошевельнуться. Любое самое осторожное прикосновение к миру засыпает лавинами мыслей и уносит наводнением чувств. Наивное счастье поступка, простого понятного жеста недоступно тебе. Ты медлишь, бесконечно смакуя, цепко следя, как спектр ощущений восходит от сладкого к горькому и опять деградирует к сладости.
       В витрине каждой женщины ты успеваешь поймать свое отражение, а большего тебе и не надо. С любопытством ты разглядываешь эти мгновенные фотографии и удивляешься: все это ты, готовый отлиться в любую форму, но никогда - застыть...
       Это уж как водится: известно, что есть думы, которые как будто не продумываются, а влияют прямо на сердце, но даже и сердце при этом (не говоря уж о рассудке) не отдаёт себе отчёта; и получаются смутные побуждения, а иногда не очень смутные, которые выливаются в роман, притом что тебе кажется, ты описываешь в романе мысли не свои, а других...
       "Помни меня", - говорит пыль. И слышится здесь намёк на то, что, если мы узнаем о самих себе от времени, вероятно, время, в свою очередь, может узнать что-то от нас. Что бы это могло быть? Но не станет больше пыли в углах и псам не прорваться сквозь пыль, чтобы неуверенно себя вопрошать, станет ли окончательно ясным... величье рассветов с осторожных постелей, но еще более велики мастера сожалений... Толстая пыль, как жир пустоты, так как в ней никто никогда не жил.
       За подборкой, которую вы тут найдёте, не кроется правила более строгого, чем мой вкус, моё удовольствие, моя грусть, или совсем иное чувство, силу которого мне, видимо, будет трудно оправдать.
       Я привожу эти строчки, потому что они мне нравятся, потому что я узнаю в них себя и, коли на то пошло, любой живой организм, который будет стёрт с наличествующей поверхности... Всем интересно "про себя", потому что про себя никто ничего толком не знает.
       Это антология существований, собрание бесчисленных кратких жизней в несколько строчек, в пригоршню слов. Единичные жизни, из-за невесть каких случайностей превратившиеся в странные поэмы, - вот что мне захотелось собрать в гербарии. Помнишь, ты спрашивал меня, откуда я всё это взял? Так вот. Всё это снилось мне, пока я собирал всех вас на этих страницах. Моё будущее, настоящее и прошлое, существующие в одной точке, здесь и сейчас, воплотившиеся в сотне с первого взгляда несвязанных отрывков и персонажей. Имена и образы, сцены былого и сны-предсказания, воспоминания о том, чего никогда не было. Все они соединились во мне, от них моя путаница, мой экстаз... Но как представить себе жизнь других людей, если даже своя собственная жизнь едва-едва укладывается в уме?
       Она может страшить, как глазная повязка, но пролистаешь ты страницу - и увидишь бездонное небо, где взгляд обнажённый утонет. Если ты не слышала этих слов - ты не жила...
       Необязательно обладать тонкостью менталитета и чувствительностью эрогенных зон воображения, чтобы увидеть. Увидев, выжить практически невозможно.
       Многоточия не отражают сути. Опускает руки, не оценив тонкости сказанного.
       Абзац, как будто не имеющий права на существование: пока в сюжете всё просто, не так ли? Тем не менее, говорят, будто текст нужно переосмыслить, не 'уценив'. Конечно, автор может ввести в воображаемый воображаемым потребителем момент потные липкие ассоциации, которыми кишмя кишит... Суфлёры сконфуженно разводят руками. Им нечего и нечем подсказывать. В сущности, все они - плод чьего-то больного воображения. Новый абзац.
       АНОНИМ: stop! А где же тот самый пресловутый диалог автора с самим собой?! Ведь ради этого диалога, собственно, всё и пишется! Ведь это же гипертекст, он не может так видоизмениться! Я протестую! Где соло реанимационной машины, где вся эта куча суфлёров, где редактор, сломанная пишущая машинка, наконец? Таланта не хватило игру продолжить? Ты относишься к тексту не слишком серьезно. Так нельзя! Сделай что-нибудь! Примечание: реплики не маркированы. Актёрам и режиссёру следует самим определять, кто произносит что, исходя из логики происходящего.
       Говоря честно и грубо - именно языком хочу отпереть темницу, в которой томится жизнь - вот о чём говорю я. Но не путайте - не тем языком, который русский немец определил как мясистый снаряд во рту (хитрость науки состоит в том, чтобы вовремя уточнить начальные условия: в чьём рту?) Косвенная речь в действительности - самая прямая.
       Мне бы хотелось в те края, где тексты страшны и прекрасны в своём животном напоре, - призываю принять их красоту даже брезгливых, которым противны идущие сплошным шевелящимся ковром лемминги - осознайте величественность их цели - океан, в котором они сгинут; или тараканы, мигрирующие из холодного дома в теплую баню прямо по снегу - рыжая дорога соединяет тепло и холод, усики топорщатся как французские штыки, яйца торчат из яйцеводов смыслов и выпадают - все это один организм и он абсолютно разумен в своей безумности. Нет ничего более сладкого, чем пустить два потока навстречу, чтобы битва и пожирание, гигантский кровавый палиндром, пустеющий на глазах удивленного творца, аннигиляция тез и антитез, - и, наконец, - белая пустыня, усыпанная усиками и ножками, и солнце садится, удовлетворенно краснея. А вы хотите мне зла, хотите совершенно другого, - чтобы, склонившись над столом, я морщился и царапал пером, вдыхая отравленные логикой пары, чтобы в конце страницы при взгляде на сделанное, меня вырвало прямо на бумагу - вы этого хотите? Разве я не населил вам эти страницы - ещё недавно четырёхугольные белые пустыни. Без меня разве бы увидели вас все те, кого я поведу за собой по узким тропинкам строк?
       Нежнее и мягче - но достаточно напористо; так, чтобы особо чувствительные читательницы (если они вообще добрались до этих строк) вздрогнули с мелькнувшим в глазах восторгом, с еле слышным вскриком. На всем дальнейшем и длиннейшем пути будет много вдохов и выдохов, входов и выходов, введений и выведений - и так до самого скончания текста.
       Ваши жалобы мне непонятны. Есть все условия, чтобы забыться, и не искать выхода там, где его нашли мы - и в тот момент, когда, казалось, его замуровали. Тем, кто ведёт своё изнурительное наблюдение за этим животным, изучая его повадки и реакции на внешние раздражители, отслеживая броуновские перемещения его мысли (а она, если вы успели заметить, рвётся, как угрюмая кошка из рук, царапая эти самые руки - но, уверяю, что, нагулявшись, вернётся и сама попросится), - тем хочу сообщить следующее.
       Гипертекст - это гипер-пространство для различных трансформаций. Я не меняюсь, я изменяю пространство вокруг себя. Неподдающаяся материя сопротивляется, цепляется за прутья своей клетки, выдвигая для борьбы со мной разных эмиссаров: злобных врагов, изматывающие болезни, предательства и прочие жизненные обстоятельства. Но потом, подчиняясь насилию, оно с тихим воем пускает меня в самую свою сердцевину и устало обволакивается вокруг, принимая формы моей души.
       Попытаемся прояснить себе уникальную хореографию этих прыжков мысли. Ты, к примеру, не пишешь, ты просто вставляешь слова (любые) в форму, которая дана, извиняюсь, свыше.
       Уж раз существует взаимосвязь между физиологическим ритмом и манерой писателя, то тем более существует она и между его обусловленным временем миром и его стилем. С чего бы писатель-классицист, живший в линейном и ограниченном времени, за пределы которого он никогда не выходил, стал бы писать отрывистым и негармоничным слогом? Он обращался со словами бережно, неотлучно жил в них. И эти слова отражали для него вечное настоящее, некое время совершенства, являвшееся его временем. А вот не укорененному во времени современному писателю приходится любить конвульсивный, эпилептический стиль.
       Драматургия произвольна, события не шантажируют друг друга взаимной необходимостью. Он симулирует рассказывание. Мы скажем - поэзия, но в отличие от стихотворения, к прочтению которого можно вернуться на странице, время показа необратимо, и нет императива, заставляющего нас держать в памяти необходимую связь последующего и предыдущего.
       Исполнено в манере морзянки. Строчки телеграфно-иссушены. В стиле бортового журнала, скрупулёзно записано всё как диагноз (скрыто много утончённых нюансов).
       Здесь каждое слово пережито, глубоко, интимно; есть слова прямо кровоточащие. Пульс жизни в тончайшей струнке слова - и ещё с самой что ни на есть обычной, дико старомодной трогательностью, вплоть до слёз. У большинства других - что-нибудь одно. Художественные контрасты, их чисто лингвистическая перенасыщенность, воспринимаемая как перенасыщенность эмоциональная, по "густоте" письма, по образной плотности, по динамике фразы... Поэт чрезвычайно вещественен. А между тем он нуждается в гораздо более глубоком, и я бы даже сказал, медитативном прочтении, ибо это писатель, наделённый исключительно глубоким экзистенциальным опытом, который, в отличие от используемых им внешних литературных приёмов, никогда не станет достоянием большинства и никогда не утратит своей новизны.
       Его читатель - это социально вписанный тип, добившийся в жизни досуга для чтения замысловатых текстов, ставящих под вопрос рациональные навыки и блаженный автоматизм, защищающий занятого человека в мире сложных технологий. Среди таких воображаемых читателей встречаются и скептически настроенные интеллектуалы с опытом отказа от общепринятого, для которых катарсическое находится вне языка коммуникаций, в невыразимом. Знаками невыразимого становятся и животные, прошедшие таинство приручения, и кто умеет следить за ними, забывает о логике и полагается на интуицию и подсознание; кошки ходят по границе знания и магии, и я часто встречал мнение, что библиофилы, архивисты и чернокнижники склонны быть аилюрофилами (любителями кошек).
       - Да, если поискать, наверное, и ошибочки найти можно: - Это такой художественный приём. Именно с его помощью можно передать то состояние, в котором героиня, не объясняя собственных чувств... - Чё? Да пошли они со своими приёмами! Я простой человек и хочу, чтоб всё понятно было. Мне ихняя сложность на хрен не нужна, ясно? - Есть несколько способов построения художественной реальности, здесь представлена как раз...
       Выстраивая фантазийно спрессованный недокументальный путевой дневник как повод к игре, раздумьям, исследованию нравов и самоанализу, плывёт по волнам океана, огибая или не без приключений навещая острова неподдельного счастья... большого вна... голых женщин... пониженной гениальности... посланных на...
       Есть такие, кто не насилует каждую строчку манией цивилизации или идеалом, всеобщим, политическим, экзистенциальным, не знаю, каким ещё. В общем, если люди гнусны, так нам и надо. Следовало уделять им больше внимания.
       Нет однозначных ответов, сплошные метафоры, к которым, естественно, рискованно задавать вопрос, надеясь на определённость отклика. Метафора живёт вне таких логических операций.
       Рассеченное и брошенное, как игральный кубик, комбинированное и рекомбинированное, наше тело - база образов. Оно отчаянно нуждается в образах, чтобы узнать себя, измерить себя, поверить себе, стимулировать внимание, питать каналы памяти, картографировать прекрасное, распознавать трещины в гравитации, отмечать возраст и зажигать взоры... Образ - это генетическая машина, рекомбинирующая, склеивающая, смешивающая, соединяющая.
       Скажем так: ощущения от оргазма (оргазм невероятен тем, что каждый раз будто новый) онтологически отличны от обыденности других ощущений остальной жизни много меньше, чем вдохновение. Это оно, и всё тут...
       Выяснить то, что он хотел этим сказать, можно на других примерах.
       С чисто физиологической точки зрения оргазм у мужчины всегда сопровождается секундным помутнением рассудка. Эдаким ментальным вакуумом. Моментом истины, во время которого можно увидеть Бога. Гуру, занимающиеся медитацией, могли достигать такого состояния и без секса и часто описывали нирвану как нескончаемый духовный оргазм.
       Таким образом, можно украсть, а где похищение, там и кино. Оказалось, что где-то в моём поле ожидания обитают вакантные герои, которые только и ждут повода для взаимодействия и объединения в нехитрый сюжет. Сны, частная жизнь и эпос факта - только разные голоса, предшествующие выбору героя. И силы для решения собираются по крупицам.
       В "Скрытой магии", между прочим, сказано: "Почему нас смущает, что Дон Кихот становится читателем "Дон Кихота", а Гамлет - зрителем "Гамлета"? Кажется, я отыскал причину: подобные сдвиги внушают нам, что если вымышленные персонажи могут быть читателями или зрителями, то мы, по отношению к ним читатели и зрители, тоже, возможно, вымышлены.
       "Кто мы такие, кем является каждый из нас, если не комбинацией опыта, информации, чтения и вымысла? Каждая жизнь - это энциклопедия, библиотека, реестр предметов, совокупность игр, которые непрерывно перемешиваются и упорядочиваются в произвольных комбинациях". И в самом деле читатели всё заполонили. Точнее - некий Читатель и некая Читательница. Прочитанное и пережитое настолько перепутывается, что отделить одно от другого уже невозможно.
       Персонажей без сомнения презренных, либо смесь мрачного упрямства и коварства тех жизней, чьё остервенение мы ощущаем под гладкими, как камни, словами. Когда мне случается встретить эти ничтожные жизни, превратившиеся в прах в тех самых нескольких фразах, что их и сокрушили. Ибо скоротечность повествования и густота событий, о которых идёт речь в этих текстах...
       Но потом я убедил себя, что это ложь. Я задал себе очень много вопросов "зачем" и "почему" (любимый метод метафизических разборок). И я знаю, что оно бессмысленно (а осмысленно, как несложно догадаться лишь то, что ведёт к неСмерти и/или Смыслу). Я решил, что раз его можно уничтожить, то, значит, жить можно и без него, а раз жить можно и без него, то честно жить без него. И это невероятно, но я уничтожил в себе вдохновение. Жить от вдохновения к вдохновению легко и просто. Уничтожив его, я получил много больше скуки в жизни, но стал ближе к тому, что это такое.
       Существование канонического корпуса текстов - т.е. элиотовский принцип 'objective correlative', согласно которому 'существующие памятники искусства находятся по отношению друг к другу в некоем идеальном порядке, который видоизменяется с появлением нового <...> произведения' - ставит человека пишущего в ситуацию не только двусмысленную, но едва ли не безнадёжную. Можно развить до известных пределов эрудицию, что позволит не только достигнуть известной изощрённости в комбинаторике, но и забыть на время о самом существовании канона. Но высокой сложности (как и всему на свете - неслыханной простоте, прекрасной ясности и прекрасной же эпохе) рано или поздно приходит конец. Просто потому, что число единиц смысла может быть чрезвычайно велико, но не беспредельно. Количество жизнестойких комбинаций, следовательно, и того меньше. Рано или поздно всё это оборачивается неподдающейся излечению литературной маструбацией, сиречь - скукой. В башке начинает царапаться гаденький, анекдотический вопросец: 'А зачем?' Магистр игры в бисер вдруг осознает себя в положении человека, жонглирующего железобетонными блоками.
       Возникает вопрос: зачем это нам? Художник спокойно объясняет: "Для знания. Вы ведь знаете дату своего дня рождения, номер дома, банковского счета. Как не знать?" Логика непобедима, но и невыразима по-настоящему, она содержит свой внутренний закон, на который и полагается творец и художник. А где знание, там управление и власть.
       Но что гадать и преумножать сущности сверх необходимого. Выше себя не прыгнешь.
       Слова устают и изнашиваются, как устают и изнашиваются люди. При случае может понадобиться замена. У людей мало слов для того, чтоб они могли понимать друг друга. У них нет форм для выражения чувств. Слова, имеющиеся в их распоряжении, слишком изношены и бледны. Они мало говорят. Они ничего не рисуют. Ах, это большое несчастие, что сначала развиваются чувства, а потом уже язык. Мы остаёмся позади языка с нашими чувствами, мы не можем выговорить себя, и вот почему никто никого не понимает. Нам нужны новые слова, много слов; нам всегда нужно бы иметь в запасе несколько лишних слов, ибо часто чувства мимолетны, моментальны и нам нечем оформить их. Ах, во многом ещё мы нищие и вот почему так часто грабим друг друга.
       Техника наивна, композиция ошибочна и банальна, декаденская эстетика минувшего столетья с некоторой невоздержанностью языка, извиняемая, впрочем, молодостью лет.
       Я не считаю себя обязанным читать газеты и я едва-едва успеваю оглянуться на то, что делается вокруг меня. Как хорошо жить в Париже или Лондоне, - там, говорят, выходит до шестидесяти газет в день... Эти города прекрасны, там всюду идут часы. Я не чувствую себя в силах читать претенциозный и газетно-актуальный, где автор и герои говорят так, как никто не говорит и не думает в жизни, - какие-то рваные и в то же время напыщенные сложносочинённые с эллипсисами и через запятую, не могу, и якобы в духе времени, и все с оглядкой на чужое восприятие, нет сил, и обязательно баба, и обязательно крысы, можно подумать, Грина не было, чего ты добиваешься, вали всё в кучу. Сравнения неорганичны, ходы ходульны, сил нет, могу начать с любого слова, могу так километрами. Попытался было почитать. Ну и стиль. О самых простых вещах говорится таким туманным слогом, с такой головокружительной претенциозностью и манерностью, что кажется, еще немного - и тебя стошнит. Сам по себе автор и умен, и тонок, и отнюдь не пуст, но вызывает при этом несказанное отвращение. Недостаток их (текстов) тот, что они никак не могут быть приспособлены к улучшению и изменению жизни людей в настоящем. Но ещё печальнее разрушать что-либо, ничего не предлагая взамен. Продукт тупиковой психологии.
       Избегая усложненных интерпретаций, вынужден начать с утверждения, что в представленном на наш суд тексте молодого (юного, зрелого, пожилого, престарелого, дряхлого) прозаика (поэта, драматурга, эссеиста, фельетониста, пародиста) удачно осуществлена псевдоформообразующая деконструкция универсума, при всей своей эксплозивности тщащаяся укротить стихию дискурса, причем, задев по касательной инфраструктуру ментальности, заставляя сочиться лимфой кровеносные сосудики смыслов. Что, попросту говоря, означает бытийное сгущение, порождающее эманацию будущей, возможно дегуманизированной, но неизбежной реконструкции станового хребта категорий, пусть уже отмеченных эрозией релятивизма. Однако, тот факт, что автор манкирует облигативными ингредиентами полупсевдодеконструированной квазиреальности, подчас склоняет его (ее) к интенции педалировать перцептивный локус трансцендентный зримому в ущерб архетипическим инвариантам. Как результат - вибрирующий в пазухах текста диахронический алогизм оказывается подвешенным между мерцающей в его (разумеется, текста) безднах постепенно дегенерирующей эпистемой и недостаточно артикулированной экзистенцией, в силу своей ущербности регрессирующей к пралогизму. Данная неизбежно интуитивная реверберация не может не привести к умножению интегральных симулякров. Тем не менее отдадим должное автору, что он (она) неколебимо пребывает в ментальном пространстве своей амбивалентной толерантности, что утверждает его (ее) текст в качестве едва ли возможного варианта иррационального картезианства. Спонтанная модуляция коннотативного подтекста контаминирует псевдоэмпирическую асистемность с обертонами, не побоюсь сказать, семиотического императива. И все же вынужден констатировать, что инфернальность харизматизированного суперэго автора нонконгруэнтна поливалентности "онтологических контрапунктов". Это, пожалуй, единственный недостаток. Остальное все по кайфу. Рекомендуется широкому читателю.
       Между тем автору, кто бы он(а) ни был(а), просто необходимо побыть одному! Он заржавел от буковок, которые помнит наизусть, знает назубок - да они об него - с уже как об стенку горох, как с гуся вода, как рыба об лёд!
       Я не призываю к замене государства библиотекой - хотя мысль эта неоднократно меня посещала. Я хочу сказать, что они выбирали фразы приблизительно из одного и того же культурного слоя, лингвистического бассейна, известного или ожидаемого ими почти в равной мере, согласно накопленному опыту. Корпус чтения отражается на маневренности внутреннего поискового напряжения, равно как и на формировании внешности читателя, потому что все наши лицевые мышцы, которых около тридцати, незаметным для нас образом передают эмоциональные реакции от встречи с текстом.
       Нужен тот, который хотел бы погулять, пройтись по тихим зелёным аллеям, всласть пообщаться... Если это означает, что мы должны говорить сами с собой, тем лучше: не для нас, но, возможно, для литературы. Это относится и к монологам, ибо монолог есть спор с самим собой; возьмите, к примеру, 'Быть или не быть...' В конечном счёте явно не к диалогу стремление, а как раз наоборот, хотя бы потому, что сами по себе два голоса немного значат. Сливаясь, они приводят в движение нечто, что, за неимением лучшего слова, можно назвать просто 'жизнью'. Вот почему всё кончается тире, а не точкой.
       Расплывчатость и шаткость терминологии, пренебрежительное отношение к системному философскому строительству при наличности иногда искусных диалектических построений отдельных доказательств, неумышленное, но упорное стремление воздействовать на эстетическую внушаемость читателя, подмена решающего аргумента ярким образом, сравнением или ложной аналогией - вот обычные дефекты скептика-мистика. Излагая систему, следуйте системе.
       Так надо писать, чтобы человек, каков бы он ни был, вставал со страниц рассказа о нем с тою силой физической ощутимости его бытия, с тою убедительностью его полуфантастической реальности, с какою вижу и ощущаю его я. Вот в чем дело для меня, вот в чем тайна дела...
       Еще он меня повоспитывал на тему того как я поверхностно его понимаю, его внутренний мир непознаваем и сам он неуловим.
       
       Мы видели, что искусство и философия одинаково демонстрируют ретроактивное воздействие предела: художник сразу схватывает и изображает необычную оригинальность обыденности, не дожидаясь, как другие люди, пока настоящее станет прошлым, чтобы лишь ретроспективно оценить его безвозвратное очарование; философия, в свою очередь, заставляет почувствовать странность жизни, не дожидаясь смерти, которая во всех аспектах раскроет эту странность, но потом, когда уже будет слишком поздно. Именно об этом, может быть, хотел сказать Сенека, когда предлагал нам считать каждый час нашей жизни как бы последним.
       ...Работает в манере, которая трудна для обсуждения. Не существует очевидных причин утверждать, что одно сочетание слов способно быть лучше другого; что оно может выступить ярким и убедительным доказательством того, что человеческая жизнь полна не только жесточайшего внутреннего трагизма, но и радости надежды как единственного нашего реального достояния. К сожалению ли, к счастью, этот вопрос не решается на логическом уровне и всегда остается в интуитивной области вкуса. Его проза - это игра именно на языковом поле. Правила её таковы, что при случае автор может чувствовать себя свободным от необходимости точно отображать действительность. Его аргументы, предъявляемые в споре со стихией обыденности, лежат в области недоказуемого.
       Изъян этой схемы заключается в заведомом отсутствии динамики. Критику будто и в голову не приходит, что один и тот же образ может обладать различной семантикой, что предметом анализа (как и предметом творчества) может быть именно динамика образов внутри поэмы, соотношение меняющихся смыслов, а не поиск некоего монументального вывода. Да и кто вообще, чёрт побери, сказал, что текст должен обладать одним-единственным, раз и навсегда заданным смыслом?
       Кстати говоря, зачастую намеренно придаваемый произведениям последнего характер 'коллажа' (или даже сознательного, демонстративного плагиата) связаны вовсе не с произволом и капризной прихотью авторов, а как раз с интуитивно ощущаемой ими огромной информационной емкостью объектов, с которыми все чаще и чаще имеет дело современный человек и которые ведь, например, уже на уровне квантовых микрочастиц также могут 'вести' себя одновременно и как волны, и как корпускулы. Корпускула отличается от волны тем, что отбрасывает резкую тень. Пространство - это остановившееся время. Но где же начало однонаправленного времени, если это вместилище всего? Два наблюдателя, живущих друг относительно друга, на краткое время, а не в долготу дней. Время перестает дёргаться. Благодаря памяти гибель оборачивается гибельностью.
       Я знаю, в каком смысле вы употребили слово "полотно", но мне бы хотелось за это полотно ухватиться и переосмыслить: ткань. Как известно, слово "текст" однокоренное со словом "текстиль", оба от латинского глагола "texere" - "ткать". Все мы в каком-то смысле ткём текст нашей жизни.
       Он всегда словно бы видел все нити и следил за их переплетениями, никогда не упуская из виду и общий дизайн своей гигантской шпалеры. Он оставил нам свою ткань неоконченной. "И, наколовшись об шитьё с невынутой иголкой..." Он ткал смысл, переплетая нити дозволенного и недозволенного, - и его взгляд на современность был так же нелинеен, как и сама современность. Размышляя, он вставал то на сторону 'общего', то вновь возвращался на свою 'родную' позицию индивидуума. Так - челночным способом - строилась Ода. И смысл ее, по-видимому, двусторонен - как и положено настоящему смыслу.
       ...Тот, кто ткёт паутину утончённых разговоров, дабы улавливать невежественных насекомых сачком слов. По всей вероятности, вряд ли стали бы суетиться и изображать поток сознания, поскольку их больше интересует его пар.
       ...И долго не могла уснуть от ненависти и сознания бессилия, которое чувствует всякий, сталкиваясь с упрямством невежды. Мотылёк подлетевший на свет не любопытен, а влеком неким тропизмом. Отлавливать выпущенные слова тоже трудно, но не любая попытка напрасна.
       При изучении времени его иглы ласково скользят в материи, не нуждающейся в целостности. Что ложно воспринимается как озарения. Попытаемся соединить (такова страсть бесконечно бессмысленных "почему?"): озарения в действительности являются мельчайшими отверстиями (кто-то произносит: откровениями, но я плохо слышу). Тогда возникает фигура рисовальщика, и его губы уверенно шепчут слово "нить" (можно: разные нити). "Нить" и "время" необыкновенно часто путает в своем кукольном обиходе критика.
       Тогда фигура рисовальщика исчезает. Слово "нить" остаётся в воздухе. Мы возьмём её в пальцы. Будем бережны и поостережёмся невесомых и случайных, как сны о любви, порезов. Из конверта выпадет карта из колоды, а следом записка: "свитер связан из одной нити, во всяком случае такова идеология свитера. Дырки его есть топологические нюансы галлюцинации, отклонение прямой, не прерванной - но настигающей и пересекающей самое себя. Зимой дыры начинают греть". Отсюда поиски карты - то есть логики.
       Мы изобрели новую космогонию литературы. Это будет новая Библия - Последняя Книга. Все, у кого есть что сказать, скажут свое слово здесь - анонимно. Мы выдоим наш век, как корову. После нас не будет новых книг по крайней мере целое поколение. До сих пор мы копошились в темноте и двигались инстинктивно. Теперь у нас будет сосуд, в который мы вольем живительную влагу, бомба, которая взорвет мир, когда мы ее бросим. Мы запихаем в нее столько начинки, чтоб хватило на все фабулы, драмы, поэмы, мифы и фантазии для всех будущих писателей. Они будут питаться ею тысячу лет. В этой идее - колоссальный потенциал. Одна мысль о ней сотрясает нас.
       Это короткое предисловие я до сих пор считаю достаточным для читателя или, точнее, зрителя, могущего вызывать на экране своей лобной кости картины, возбуждающие смыслы.
       В жизни духа случаются моменты, когда механизм письма начинает выступать в качестве автономного первопринципа и становится судьбой. И именно в этот момент в философских умозрениях и в литературном творчестве обнаруживается в полной мере и сила слова, и его бессилие. Нельзя усложнять до бесконечности ни характер, ни ситуации, в которые он попадает. Мы все о них знаем или, во всяком случае, о многом догадываемся.
       Есть только одна вещь хуже скуки - страх перед скукой. Именно такой страх я испытываю всякий раз, раскрывая какой-нибудь роман. Мне не интересна жизнь героя, я не включаюсь в ее перипетии и не верю в нее. Жанр романа израсходовал свою субстанцию, и у него нет больше предмета изображения. Персонаж умирает, и умирает вместе с ним интрига. Разве не показательно, что единственно достойные интереса романы сейчас те, где внешний мир упраздняется и где ничего не происходит? В них даже автор кажется отсутствующим. Восхитительно неудобочитаемые, не имеющие ни начала ни конца, они могли бы с успехом на любой странице закончиться или растянуться на десятки тысяч страниц. В связи с этим мне приходит в голову вопрос: можно ли до бесконечности повторять один и тот же эксперимент? Написать один роман без предмета повествования - это как раз неплохо, но зачем же писать десять, двадцать таких романов? Придя к выводу о необходимости вакуума, зачем этот вакуум приумножать и делать вид, будто он приятен? Имплицитный замысел произведения такого рода противопоставляет износу бытия неиссякаемую реальность небытия. Несостоятельный с точки зрения логики, этот замысел верен тем не менее на уровне эмоций. (Говорить о небытии иначе как в эмоциональном плане означает пустую трату времени.) Он подразумевает поиски без внешних ориентиров, эксперимент внутри неисчерпаемого вакуума, внутри некой пустоты, воспринимаемой и мыслимой через ощущение, а также подразумевает парадоксально неподвижную, застывшую диалектику, динамику монотонности и безликости. Движение по кругу, не правда ли? Сладострастие незначимости - самый тупиковый из тупиков. Использовать ощущение тоски не для того, чтобы превращать отсутствие в тайну, а для того, чтобы превращать тайну в отсутствие. Никчемная тайна, подвешенная к самой себе, не имеющая фона и неспособная увлечь того, кто воспринимает ее, дальше откровений нонсенса.
       Раскрытие специфики текста происходит на основе "внутренних резервов" текста. Текст не всегда соотносится с автором, а тем более с читателем. Мне всегда казалось странным, например, литературоведение. Зачем, спрашивается, докапываться, что именно автор хотел сказать тем или иным текстом? Автор что хотел, то и сказал, и кому надо, тот поймет, а кому не надо, поймет по-своему. Не является ли это попыткой литературоведа, вернее, общества, которому данный литературовед служит, подчинить своему мнению мнение читателя вместе с самим литературным произведением?
       'Фрагмент - у меня в крови', - обронил он однажды. Человек рубежа, слома по ненасытной страсти в поисках последних пределов любого переживания и мысли, он настолько же избрал фрагментарность словесного выражения по собственной воле, насколько и был на нее обречен. Переворачивая знаменитую формулу, я бы сказал, что фрагмент - это такая разновидность прозы, чей центр нигде, а окружность везде. Форма 'центробежного' высказывания, фрагмент существует парадоксальной напряженностью без сосредоточенности, как бы постоянным усилием рассеяния, тяги от центра ко все новому и новому краю. На первый - и ошибочный - взгляд, многократно повторяясь, автор, напротив, опять и опять опровергает себя, до бесконечности множит микроскопические различия, в которых здесь - вся соль. 'Судорожное', 'конвульсивное' письмо - уникальное соединение порыва и оцепенелости - движется по-змеиному неуловимо и, при всей своей мозаичности, как-то странно живет. Продвигаясь от вокабулы к вокабуле, от пробела к пробелу мельчайшими мышечными сокращениями, словомысль гипнотизирует, приковывает читателя: она всегда находится как раз на той точке, где остановился сейчас наш завороженный взгляд.
       Отрывистый стиль для него - 'принцип... познания: любая хоть чего-нибудь стоящая мысль обречена у него сейчас же терпеть поражение от другой, которую сама втайне породила'.
       Он сумел, казалось, сделать невероятное: в очередной раз утвердить и выстроить слово на его невозможности.
       Писал также, что любая дискуссия приводит его в угнетенное состояние, что истина для него рождается отнюдь не в споре, ибо он любит говорить обо всем в утвердительной манере, не любит ни сам выстраивать доводы в стройную систему, ни выслушивать доводы других. "Я создан для того, чтобы произносить резкие монологи". Как-то раз, вычитывая гранки одного из своих произведений, он отметил для себя, что мысли там выражены неотчетливо. "Ясность мысли, увы, не мой случай. Я всегда был немного путаником". Ну да это уже опять скорее не о концепциях, а об особенностях характера.
       Мы не доверяем прохвостам, мошенникам и балагурам, а ведь вовсе не они несут ответственность за великие судороги истории. Ни во что не веря, они, однако, не лезут к вам в душу и не пытаются нарушить ход ваших тайных мыслей. Они просто оставляют вас наедине с вашей беспечностью, вашей никчемностью или с вашим отчаянием. Однако именно им обязано человечество редкими мгновениями процветания: они-то и спасают народы, которых истязают фанатики и губят "идеалисты".
       И как бы мы смогли вытерпеть законы, кодексы и параграфы сердца, в угоду инерции и благопристойности, наложенные на хитроумные и суетные пороки, если бы не эти жизнерадостные существа, чья утонченность ставит их одновременно и на вершину общества, и вне его?
       Легкомыслие дается нелегко. Это привилегия и особое искусство; это поиски поверхностного теми, кто, поняв, что нельзя быть уверенным ни в чем, возненавидел всякую уверенность; это бегство подальше от бездн, которые, будучи, естественно, бездонными, не могут никуда привести. Остается, правда, еще внешняя оболочка - так почему бы не возвысить ее до уровня стиля?
       Вначале кажется, что почти не о чем говорить... Всякое сказанное слово требует какого-то продолжения, ибо только оглянувшись и можно перевести дыхание. Наверное, лучше всего это происходит и проходит в чтении - мы понимаем, что весь веер попыток указать на такое слово складывается в сундуки, равно как перья, птичьи скелеты, бабушкины склянки, знамёна судьбы - нас не удалось обмануть, и то сказать! Куда уж.
       Но, "Боже мой", почему так грустно, когда смотришь вслед удаляющейся в холодный туман, на холмы, по глиняным дорогам некой фигурке. Как долго её будет удерживать зрение? Вам этого не скажет - никто. Это "никто" - конечно она. Она в ответ молчит, ничего не хочет сказать, такой у них закон. (Ночью и роща молчит слушать не хочет листья сложила свои слушать не хочет.) Об этом вообще можно только молчать. А если говорить, то получается какая-то чушь. Как только ты пытаешься его перехитрить, "появится такая вещь, что если кто вздумает покрыть её, будет покрыт ею". Нельзя никому передать и которым невозможно ни с кем обменяться. То, о чём не следует говорить, говорит само за себя. "Всё моё знание - это завтрак, завтрак простуженной англичанки". Я слов не говорю. Я не обращаю внимания на них, вбирая на слух уже и не сами слова, а их меланхолию: я знаю: они - вывеска, и прочесть её трудно. Ибо слова подчиняются лишь тогда, когда выражаешь ненужное, или приходят на помощь, когда не нужно. Итак, каждый приступ есть новое начинание, набег на невыразимость с негодными средствами, которые иссякают... Что это за слово, которое знают все? Не верю никаким словам. Не в слове - дело, а почему слово говорится. Слово "лезвие" успокаивает, а от слова "кошка" становится тепло. Жизнь не дает повода для фиксации. Молчание - будущее дней. И тут случилось страшное. Я потерял источник. Цитата есть - вон она, срисованная через команду 'Копировать', а откуда - не помню. Источник молчит. Это что-то. Не хочет описанным быть. Потому и молчит. Источник, который обычно столь щедр на цитаты. Но только не спрашивай, спрашивай, как я живу. Не пойдёт. Удалить? Ок.
       Женщина, повисшая на моей руке, была беременна, через шесть или семь лет существо, которое она носила в себе, сумеет прочитать небесные письмена, и он, или она, или оно, узнает, что это была сигарета и позже начнет курить, возможно, по пачке в день. В чреве на каждом пальце вырастает по ногтю, на руках и ногах, и на этом можно застрять, на ноготке пальца ноги, самом крошечном ноготке, который можно себе вообразить, и можно сломать голову, пытаясь это постичь. На одном конце перекладины - книги, написанные человеком, заключающие в себе такую дребедень мудрости и чепухи, истины и лжи, что, проживи хоть столько, сколько жил Мафусаил, - не расхлебать похлебки; на другом конце перекладины - такие вещи, как ногти на ногах, волосы, зубы, кровь, яичники, если хотите, неисчислимые, написанные иными чернилами, иным почерком, непонятным, неразборчивым почерком.
       Рассказ, не знающий себе равных по страстности выраженной в нём тоски, написанный как бы из некоего далёка и высока, почти сновидения; ибо при всей кажущейся конкретности деталей, всё здесь в сущности абстрактно, условно.
       Эту позицию невозможно назвать ни стоической - ибо она продиктована, прежде всего, соображениями эстетико-лингвистического порядка, ни экзистенциалистской - потому что именно отрицание действительности и составляет её содержание. Рукопись "с душком", сколько здесь тёмных змеящихся смыслов...
       Он прочёл эти строки и медленно опустился на диван, словно кто пихнул его в грудь. Когда-нибудь и этот текст закончится. Последняя строка всегда права.
       Так последний миг может всё изменить! Тем хуже для нетерпеливых людей, которые не хотят слушать до последней минуты! Ибо разгадка тайны, может быть, содержится в последнем слове... Ни в коем случае не уходите до конца!
       
       'По тому, как он внезапно останавливается и взглядывает на товарищей, видно, что ему хочется сказать что-то очень важное, но, по-видимому, соображая, что его не будут слушать или не поймут, он нетерпеливо встряхивает головой и продолжает шагать. Но скоро желание говорить берёт верх над всякими соображениями, и он даёт себе волю и говорит горячо и страстно. Речь его беспорядочна, лихорадочна, как бред, порывиста и не всегда понятна, но зато в ней слышится, и в словах и в голосе, что-то чрезвычайно хорошее. Когда он говорит, вы узнаете в нём сумасшедшего и человека. Трудно передать его безумную речь. Говорит он о человеческой подлости, о насилии, попирающем правду, о прекрасной жизни, какая со временем будет на земле, об оконных решётках, напоминающих ему каждую минуту о тупости и жестокости насильников. Получается беспорядочное, нескладное попури из старых, но еще не допетых песен'.
       Чехов А.П. Палата ?6.
       
       Ломоносов сказал: "Науки юношей питают, отраду старцам подают". Князь же Владимир неоднократно повторял: "Веселие Руси питие есть". Субботним вечером, когда все требуют полбутылки, барышня капризным голосом спрашивает: "Есть у вас консервированный горошек?" О, на пропой души, на последние хотя бы деньги, дай бог мне алкоголя алкоголя, я стала призрачней ноля, что пустоте такой - ни радости, ни боли.
       Сумма страданий даёт абсурд. Музыку медленней, пожалуйста. Алкоголь делает тебя добрым, а время медленнее; чувство останавливающихся минут ласковых, полновластных. По мере того как время расширяется, увеличивается в объеме по ободку разомкнутого циферблата... Всякий раз при разговоре с тобой у меня поднимается кровяное давление.
       Повседневность - это когда ощущаешь движение времени, это форма его движения - паузы между событиями или события, превратившиеся в паузы - всё равно. Главное - ты понимаешь, ощущаешь, что оно проходит, унося тебя прежнего, незаметно превращая, изменяя. И жизненно необходимо понять "во что" и "как". Грустно, если подумать... от того, как безудержная нежность ускользает нота за нотой...
       С карманным зеркальцем в душе. Вот посмотрит вбок и пишет, потом в окно и снова пишет. Полжизни проходит над чашечкой кофе. Пиши мне про холод зачитанных комнат. Про то как сгорает зима по спирали. Сидеть на паркете нетронутых писем. Сидеть и выплевывать косточки смеха. Сидеть и молиться над чашечкой кофе. Здоровый зверинец гарпующих бедер. Багровые реки ночных полушарий. Пролитые маленькой чашечкой кофе. Какое спасенье летать на кровати.
       Сколько жизни и смерти напрасной я забуду в засвеченную, засвеченную навсегда секунду, секунду, столь бессмысленную, сколь и согласную с миром - всё увижу и всё забуду. Шёлк секунд неторопливых отдают бесплатно мне торговые точки, как и я дарю никому и в никуда свою неразменную: Каждое мгновение жизни хочет нам что-то сказать. О вереницах минут, об анатомии сроков. А ты открываешь шкафы недель, тебе солнце дарит календари. Помни всегда, человек никогда не имеет, ибо человек никогда не есть. Мы всегда и всего лишь приобретаем или теряем.
       Деревянное время проходит. Этот день опускается к полу. Медленно размещает ночь города. Жизнь внимательна, если жива. Она изнашивает горло песочных часов. Время уходит (ставить запятую или нет?) не больно. Настоящая жизнь - это не то что:
       По-нашенски напьемся, по-простецки, по-дурацки. Напиться и позабыть глубоко, безвозвратно, окунуться в забвение чтобы выкарабкаться было нельзя. С пьяных-то глаз и в петлю угодить недолго. Взял верёвку, зацепил за сук, обмотал кругом шеи и был таков. Или - просто дёрнуть по горлу бритвой. Вот-с, бывают такие штуки в нашей милой отдалённости...
       Такую я задумал шалость. Налей... залью свои угольки... аллергия на жизнь... анестезия. И с тех пор он аккуратно каждую ночь напивался, хлопал водку-простеца. - Опять я ненастьями запил, пью и тихонько старею. И когда сил уже не было руку за стаканом воды протянуть, на дне холодело - всё напрасно, всё напрасно... Алкоголь тогда сладкий имеет вкус какой гадкий этот глагол to lose. Водка - это женская энергия. Сделала открытие: он пил. Страсть эта въелась в него крадучись, благодаря деревенскому одиночеству.
       Глядело на меня из зеркала, со сморщенным лбом, оскаленными зубами и глазами, в которых читалось не только беспокойство, но и задняя мысль, идиотический смех в глазах, они вдруг заблуждали и засверкали грозным весельем, лицо стало штормовым, в глазах уже мелькали мелкие барашки. С полубезумной улыбкой, говорящий пьяные многочисленности, пытаясь доссориться с другом... Крошечку подгулял. Пировал, как в последний раз. Допился до ужаса и до смерти. Алкоголь употребляют ради радости. Налей своей даме вина, налей вина... Пейте лучшие вина вечного праздника. О, сними с меня похмельную маску и бай-бай уложи пусть я встану чем свет не таким удручающим что ли. Я взял у алкоголя больше хорошего, чем алкоголь у меня.
       По закольцованности боли человек идёт, размеренно передвигая ноги, и качает свой длинный согнутый корпус. В его фигуре есть что-то думающее и хотя нерешительное, но - решающее. Чужее. Угрюмые окна домов. Шатаясь, брели пьяные прохожие, недовольно поглядывая вокруг, похожие на больших обезьян. Вот улицы, по которым я ходил, задавленный болью, с каким-то безумным и слабодушным желанием облегченья, помощи и, не находя их в людях, искал в вине... Лужа, которую ты машинально обойдешь. Никто не может понять очарования улиц, если ему не приходилось искать в них убежища, если он не был беспомощной соломинкой, которую гонял по ним каждый ветерок.
       В тоскливом поиске пива. Он шёл и глядел по сторонам, слышал голоса и разговаривал сам с собой. Полковник шагал как обычно: казалось, что он ищет потерянную монету. Он усмехнулся и, громко произнося отрывочные, бессмысленные фразы, опять двинулся посреди дороги... Во Францию два гренадёра из русского плена брели. Есть дома на одной из центральных улиц города Амстердама, в которых за большими окнами нижних этажей, похожими на витрины магазинов - маленькие комнатки проституток, что сидят в одном белье у самых стёкол в креслицах, выстланных подушками. Они напоминают больших скучающих кошек. За неизвестный дом сверни да прислонись. Чем длиннее улицы, тем города счастливей. Не пойду я больше по окрестным барам разносить в щепки неприятельские миноносцы боевыми снарядами, покуда алкоголь окончательно не развалит на обломки меня самого. Здесь гораздо интереснее: здесь можно расщеплять мысли. Опьянение - маленькое сумасшествие.
       На нём лица нет, бледен как салфетка, в глазах траур, под глазами тени. Алкоголь испарился, остались только землистый вкус во рту и смутное чувство одиночества. Во рту - сухо, всё как будто обложено промокательной бумагой.
       А кто пьян да умён - два угодья в нём. Пьяница, брат, проспится, дурак никогда. Только помни: водку пей до пятидесяти лет, а потом не смей, на пиво переходи. Звонить будут, скажи: запил хозяин.
       Просыпаться было некуда. Ни с чем не сравнимой кабацкой тоской гудело все тело. Было противно подумать, что нужно начинать заново день.
       
       Страдание - это почти друг. Нашим страданием можно наполнить бочки. В наших глазах столько тоски, что можно отравить ею всех людей мира. Страдание увечит, оно не научает ничему, кроме обострения чувств.
       Под икрой я разумею весь комплекс беззаботной и полной наслаждений жизни. Живя разумно нельзя жить приятно.
       Во многом знании многие печали и, кто умножает познания, умножает скорбь.
       Страдание - есть самый скорый способ постижения истины циничной лжи, которая открыто учит, что судьба истины - быть познанной. Древо познания не есть древо жизни, ибо оно такого печального толка, что это уже не дерево, а готовая виселица.
       Более виновным должен быть тот, кто умнее. В этой твоей вине нет ни сколько-нибудь интуитивного смысла, нет ей и разумного объяснения. Но всё равно ты виноват. В действительности всё не так, как на самом деле.
       Все счастливые похожи друг на друга, каждый несчастный - несчастен по-своему.
       Человеку нет пути иного, как путь на скотный двор спокойного довольства самим собою. Это стыдно и грустно, а верно: есть множество людей, которые завидуют собакам... Самодовольство - самый первый и самый бесспорный признак бездуховности. Трагикомически довольные собой, их эта мысль совсем не гнетёт, и они не погибнут под бременем уныния и истомы. Воображают, что избытком жизнерадостности можно искупить полнейшую неспособность мыслить. Та беспечальная область на вратах которой написано...
       Вообще, это был человек, который пуще всего сторонился от всяких тревог, который по уши погряз в тину мелочей самого паскудного самосохранения и которого существование вследствие этого нигде и ни на чём не оставляло после себя следов. Постойте-ка... почему Вы не радуетесь за меня? Может быть, Вы завистник? Раз есть - всё равно какое - основание для зависти...
       ...Мучиться внутренно, разъедать себя недовольной мыслию, страдать теоретически - сомнением и практически - тоской по несбывшимся мечтам. "Быстрейшее животное, которое довезет вас до совершенства, есть страдание".
       Тот, кто страдает, с неизбежным презрением смотрит на тусклое жалкое благополучие здорового человека. И, таким образом, принцип гармонического развития, быть может, применим только к более слабым натурам.
       Пойти дальше в принципе можно всегда, даже если концовка вполне удалась. Место назначения не так уж важно. Гораздо важнее пункт отправления - точка, от которой начинается метафизическое странствие.
       Надобно только угол тихий и - бабу, чтоб я её целовал, когда хочу, а она мне честно - душой и телом - отвечала, - вот! Пойми, - каждому нужно немного: кусок хлеба и женщину. Любовь и голод правит миром. Что дальше, то хуже. Рай давно уже спит...
       Героя одолевают тяжелые мысли о безрадостности дальнейшей жизни. Прошедшего никто у меня не отымет, а будущего - не надобно. Ничего не надо, ни одной мысли, ни одного желания, никуда всё это, лишнее! Не нужно ничего, ничего, ничего не нужно!
       Всякий ищет своего отдалённого места, где незаметно от остальных сможет опустить голову и подумать о себе и о других, которые в это время думают и о тебе. А ведь ровным счётом ничего не произошло, никто, главное, не был унижен. Неужели такой силой обладает неподвижный фотографический взгляд, вечно высказывающий одно и то же... одно и то же, и есть ли что в нас самих, чтобы столь же вечно и последовательно противостоять? - чему?..
       Оставленный на минуту в покое человек может вдруг оказаться так далеко от оставивших его в покое, что те найдут на его месте кого-то другого.
       Присутствие человека, который ни в чём не разделял мыслей и чувств окружавших его людей, мрачным кошмаром нависало над всеми и отнимало у праздника не только его радостный характер, но и самый смысл. Мы платим одиночеством за своё превосходство над окружающими. А ведь нет ничего более ужасного, чем одиночество среди людей.
       Всё время остаётся непреодолённым некоторый осадок невысказанного, несказанного, лишь самому себе молчаливо открывающегося одиночества, о котором в словах не говорят, а вздыхают лишь украдкой. Нескончаемое, жалобное, зловещее... когда самого себя я составляю лишь ничтожную частицу, когда в самом себе я окружён и задушен угрюмо молчащими, таинственными врагами.
       Но всё это выражено в странных, изломанных фразах, в непонятных стихах, в туманных образах, и наряду с этой моралью масса сонетов, звучных, музыкальных, но проникнутых от первой до последней строчки чем-то таким, что ясно чувствуется, но неуловимо для ума. Казалось, что они хотят испугать или огорчить людей. Раздражительная нота тоски, вечной неудовлетворённой тоски, и какого-то желания, тоже неудовлетворённого, неустанно звучит в этих стихах, звучит и страшно надоедает ушам общества. Но нечто болезненное и нервозное, психоз декадентского творчества, постепенно, незаметно, капля по капле, въедается в кровь общества, и оно колеблется... В нём зарождается та болезнь, которую взлелеяли и культивировали в себе его дети - декаденты - культивировали и привили ему её тонкий разрушительный яд. Тяготели к бессюжетности, свободному стиху, шокирующей лексике. Выражает огорчение, но не удивление тем, что их нет в завещании, полагая, что провокационные записи - не трагедия, если принять во внимание прежнюю деятельность и теперешний стиль жизни. Все они - грустные, больные дети больного века.
       На матери камень. Давно ушли друзья, растеряны знакомства, фальшивые, приезжают только тогда, когда бывают чем-нибудь расстроены. О предателях и не говорю.
       Она ушла от тебя так просто, как обычно приходят. Теперь ты обедаешь в одиночестве. Раньше у тебя была куча друзей, теперь их напрочь нету. Это означает, что их и не было никогда.
       Лучше всякого смертного король должен понимать всю трагедию жизни. Но у короля не бывает друзей, и вообще "друг" - от слова "другой", а в остальном - король всегда поступает правильно...
       Тебе - одно решенье: Стол. Кофе. Тишина и стопка книг. Мысли, с того времени как стали тяжелеть, всегда далеки в своём странствии. (И кто мог бы попросить, если никого нет, чтобы сделать это?) Додумывал старые-старые мысли и сидел старик стариком. Ничегошеньки, никогошеньки.
       Если все это составляло мою суть - это поразительно, тем более что ничего, казалось, не меняется, а только продолжается с места последней остановки, в том же духе, как на моей первой детской самостоятельной прогулке, когда я наткнулся на дохлую кошку, вмерзшую в лед сточной канавы, когда я впервые взглянул на смерть и принял ее всей душой. С этого момента я познал, что такое полное одиночество: каждый предмет, всякое живое и всякое мертвое существо не зависимы друг от друга. Мои мысли тоже существуют вполне независимо.
       Живу в полях, к избе своей привык и к одиночеству; его дыханье задует грусть, как ласковая няня уймёт дитя проснувшегося крик.
       Спору нет, ухажёр я стал вялый. Становлюсь с каждым днём снисходительнее и дальше от людей, с не пускающим в себя взглядом, всё более омрачённым. Коротко говоря, от людей, повторяю, удалился. Потерянная коммуникабельность и как символ - телевизор.
       Притча об одиночестве. Я знал одного парня, он был ещё как одинок. Однажды у меня с ним завязалась беседа "по душе".
       "В опасные времена не уходи в себя, не режь провода между собой и миром. Там тебя легче всего найти. - Я же и сказал, что "весь ушёл в мечту". Пусть эта мечта, то есть призрак, "нет". Мне всё равно.
       Он опустился настолько, что его вообще уже ничто не могло заинтересовать, подобно тому, как глубоководную рыбу не трогают штормы, бушующие на поверхности океана. "Куда бы поехать?" - думал он порою.
       ...становится всегда утверждение, что во всяком уединении лежит тайная вина, чувство которой вдруг наваливается на меня из ничего. Я вдруг остро ощутил своё одиночество и беззащитность в этом мёрзлом мире, жители которого норовят смутить мою душу чарами тёмных слов. Середь этих уродливых и сальных, мелких и отвратительных лиц и сцен, дел и заголовков; битые приветствия, тёртые пошлости, тупые намёки, затасканные плоские шутки, всякая пресная дребедень; каким я воздухом дышу, точно принц, вынужденный жить среди пастухов, проповедник и сеятель пустынный.
       Последнее утешение он хотел найти в снах, но даже сны стали современными и злободневными. Что тут винить человека, - надобно винить грустную среду, в которой всякое благородное чувство передаётся, как контрабанда, под полой да затворивши двери. Для такого подвига нонче слуг нет!
       Гнусная жизнь, опутанная железной сетью и гнетущая душу своей унылой пустотой, становится омерзительной для здоровых людей, и они начинают искать средства спасения от духовной смерти. Часто испытывая горькое желание "повернуться спиной к миру", запереться от лицемеров, ехидных тварей. Молодые люди, испуганные ужасной действительностью, середь тьмы и давящей тоски, оставляли всё и шли искать выхода - влечение вдаль, вон отсюда... Пастушья жалейка.
       Бедовать с тобой. Сердцу угрюмо и больно жить лицом к лицу с глухой стеной. Я один на чёрном свете. Отвернись от всего и гляди в угол. Насколько мы можем быть близки, отдавая тепло чужим?
       Так что, должно быть, он просто слишком долго пробыл один - невозможность ни с кем поговорить здорово бьет по шарам. Правда-правда. Тем более в там.
       Тема внутренней неприкаянности. Об одном, о двоих - обо всех. Что-то так кому-то близкому... Повадка чужых не ласкать. Родной и бесконечно чужой.
       Мы вполне были отданы друг другу; каждый из нас доверял доброте другого, но избыток доверия... Трагедийность любви именно в том, что она слишком сильна для того, чтобы продлится.
       В общении с нечуткими людьми нет места чуткости. Что-то раздражающее и мягкое-мягкое как шёлк обволакивает меня и отчуждает от других. Как ребёнок, который закрывает глаза и думает, что его никто не видит. Современный анахоретизм, аутичность, эскапизм или жизненное дезертирство, слишком грубое непонимание, внутренний эмигрант открытый взгляд, взгляд закрытый всё внешнее становится внутренним, чтение книг из серии "Помоги себе сам", у вас такой богатый внутренний мир, вот и опирайтесь на него, но кошмар тут как тут. Поймите, что насилие рассудка лишь обедняет вас. Уход равен неприятию в этих внутренних собеседованиях с самим собою. В старости умные люди уходят в себя, остальные - в окружающих.
       Мир, подслащенный алкоголем, тем самым был избыточно полон и вкусен, но раздвинутый, он должен где-то сужаться. Вглядись в жизнь; исцелися сам, в самом деле, чёрт побери. Боже, чем больше мир, тем и страданье больше. Приняв в себя толику религии, истолковав в терминах необходимости, пользоваться жизнью. Уеду туда где веселее, то есть на Запад. Очнуться, заскучать у моря и уйти в город, где мечутся люди, посягая на любовь и внимание ближних. Дурь и прихоть, а просто блажь в голову на минуту забрела, дурость. Сдерживайте себя, для того, чтобы быть сильным. Чем проще сдерживаться, тем необходимее. Деревья что-то шепчут по-немецки.
       Говорил мало, вынужденно, точно актёр, с трудом припоминающий фразы из давнишних ролей. Осенью, когда уезжает его сестра, он ведёт одинокий, унылый образ жизни, о котором мы имеем лишь самые краткие сведения. Его избегают и, боясь его несдержанности, уклоняются от общения с ним. И ненастное расположение духа снова овладело им вполне.
       Воспринималось как жи-и-знь. Какую глупость совершить могу: так втрогаться в стеклянно-пыльный пейзаЖ_М.
       Сижу дома, спрятавшись, получаю вести с полей. Жизнеустроение уединённика: одиноча себя - запечный таракан, домосед-маразматик - в комнате праздную то, что опять не удастся побыть одному.
       Или уж сразу пристроиться на весь вечер в кресле. И чтоб с книжкой какой-никакой. И чтоб душа... Что-то так, - закрывая окно, говорю, - жизнь банальна, как насморк. Что-то так, даже день этот насмерть соответствует календарю.
       Когда ночь выкалывает мне глаза, а ветер за окном, злобно урча, грызёт карниз, когда я не могу больше терпеть и теряю сознание; эти умники говорят, что я уснул.
       Комната, город, вечер - всё вызывало страх. Не хотелось даже растворять окна затем, чтобы забрать свежего воздуха в комнату. Знаешь, как мне иногда бывает страшно? Как человеку, который сидит в театре на чужом месте и всё-таки не уходит с него. Страх и желанье. Ибо, в конечном счёте, страх и желанье - вот что мы такое. Мы грешим, выходя за пределы своего кокона... Не выходи из комнаты, не совершай ошибку... В моём шкафу кто-то есть. Я это чувствую. Каждую ночь оно долго смотрит на меня своим бесцветным немигающим глазом через приоткрытую дверь. Беззвучное и недвижимое. Но я знаю - оно там, в шкафу. Зрачок идёт ко дну в густой ночи. Мужчина, засыпающий один, ведёт себя как женщина.
       Он жил одиноко, не находя друзей, сосредоточенный на каких-то недовольных, невесёлых думах; они свернулись в голове тугим клубком и не развертывались. Но инстинктивно, час за часом долбил он твёрдую скорлупу, пытаясь проломить её. Но одиночество было так безнадёжно, так непреходяще.
       "Что же это такое, что же это такое?" - бессмысленно повторял он. Мне надоели китайские тени, весь этот театр марионеток, я не знаю, зачем и кого я вижу, знаю только, что слишком много вижу людей. Иначе я был бы совсем один, а тут я не один, и присутствие их не чувствую, будто дым кругом бродит, глаза ест, дышать тяжело, а уйдут - ничего не остаётся...
       Не нарушайте моего одиночества и не оставляете меня одного.
       Уже смутно ощущая на своих плечах невесомый, но невыносимый груз бесконечного уже чудовищного в своей бездонности сверходиночества...
       Я бы сказал так: на угрюмый город падал удручающий снег. Ночь пришла. Хорошая. Вкрадчивая.
       И чего это девушки некоторые дрожат, пугливо поворачивая глаза большие, как у кукол? Всё же настоящее, сиротское одиночество - разговариваешь сам с собой и тебя, конечно, не понимают. И вот приходит ночь, чёрная, угрюмая; растёт и крепнет, длится безмолвно. Становится очень тихо, всё мягче сидит. Я не люблю планету Луну, в ней есть что-то зловещее и, как у собаки, она возбуждает у меня печаль, желание уныло завыть. Ночь многое усложняет. Она приносит ответы на вопросы. Ответы, которые я знать не хочу. Посреди бессонницы остров: там напевают дремоту цикады, ибо спасения нет.
       Стальные, серые глаза, обведённые тенью бессонной ночи; строгое, сухое выражение, какое бывает у людей, привыкших думать строгие думы всегда о серьёзном и в одиночку.
       И беззвучно плачет о былом друге, о молодости губ, о смелости силлогизмов, о том, как амулет переживает владельца, как пусто и страшно счастью без человека в предрассветную ночь, и как одиноко сфере пространства без мыльной радужной оболочки.
       Никто, имеющий истинных друзей, не знает, что такое есть подлинное одиночество, хотя бы он имел своим противником весь мир вокруг себя. Ах, - я замечаю, - вы не знаете, что такое одиночество. Однако в институте я повстречал того самого друга и начал думать несколько иначе. Я понял, что долгая привычка обдумывать все одному не дает ничего, кроме возможности смотреть на вещи глазами только одного человека. И потихоньку обнаружил, что быть совсем одному - страшно грустно. В юности очень многие люди охотно общались со мной. О чем только ни рассказывали... Столько разных историй - счастливых, красивых. Странных - тоже. Но вдруг с какого-то момента все это прекратилось. Никто со мной больше не разговаривает. Ни один человек. Ни жена, ни сын, ни друзья... Никто. Как будто в мире уже не осталось ничего, о чем стоит говорить. Знаешь, иногда мне даже кажется, что мое тело - прозрачное, и через меня все видно насквозь. Кто одинок, того как будто нет на свете.
       Когда наблюдаешь, как ведёт себя человек наедине сам с собою, - он кажется безумным. А какие у тебя планы на сегодня? Вечером в шашки играть придёшь? Строить планы не хотелось и предложение он решил принять. Причин для отказа не нашлось. Ночами не думают, а спят. (Противно и противно.) Сегодня у нас на кухне пахло небывало. Написал стихи, хотя это очень глупо.
       Чернота ночи, сытой человеческим отчаянием, превратилась в серую синеву рассвета, вещи в комнате начали обретать контуры. Пустынный дом домашнего отшельничества и я уже вдруг сам захочу ни улыбки ничего не говорящей в краю и на краю дом привязался он к этому меланхолическому месту (одинокому везде пустыня) и примирился... Мы все извращены друг другом... одиноки от края до края. И все мы друг другу нужны... Одинокое заглядывание в самое себя в сероглазое осунувшееся лицо, брошенное всеми...
       Он постоянно видел себя, так что с ним всё время был его двойник, отчего само одиночество становилось занятным. Ближние - в конечном счёте, безгранично внешние. Значительную часть нашей жизни мы проводим наедине с собой. Кто одинок, тот не будет покинут. В конце концов человек всегда остаётся один, и тут-то и важно, кто остался один. Мы можем сделать только одно - найти что-то своё, создать себе остров. Человек одинок, как мысль, которая забывается. Замечательная есть строка в его записной книжке: "Как я буду лежать в могиле один, так, в сущности, я и живу один". Из нитей собственного сердца он соткал вокруг себя одиночество и притаился в нём, тихий и настороженный, как паук в паутине, неизлечимо становясь ещё более одиноким, чем создала его природа. Только не говори опять об уголке души - душа сама на уголке. Он повалился на кровать, и плотоядный червь страшной, безнадёжной тоски обвился около его сердца. С возрастающей быстротой стал точить он это сердце, ничем не защищённое. И тяжело и грустно становилось сердцу, и нечем помочь ему.
       Дырявые тени падали на страницы книг, на голые локти, на трогательную чёлку. Ветер пробегал большими вздохами по стёклам.
       "Можно сказать, что человек общителен в той мере, в какой он духовно несостоятелен и вообще пошл; ведь в мире только и можно выбирать между одиночеством и пошлостью". ...где он, заплутав в пустыне и в привычках, выработанных одиночеством выдало мне тайну его запутанного одиночества.
       Но иногда весенний шалый ветер, или сочетанье слов в случайной книге... разбудят среди нахлынувших теней воспоминаний клочья не потерявших силу, не отболевших, несмотря на власть времени... улыбка, удержанная верной памятью, чья-то, вдруг потянут... ведь воспоминание - это род встречи.
       Как странно перебирать старые бумаги, перелистывать страницы, которые жили - и погасли для тебя, их написавшего. Они дороги и чужды, как письма женщин, в которых ты пробудил непонятность, что зовётся любовью, как фотографии когда-то близких людей. Куда-то навсегда ушло всё это. Однако, смотрю в окно и, написав "куда", не ставлю вопросительного знака.
       Призраки, вызываемые нашей тоской, питаются отбросами сна. Иначе они не смеют... Воспоминания только усугубляют. В сундуках памяти ничего уже не оставалось, кроме нескольких лоскутков прошлого. Когда я что-то забывал, она любила с улыбкой говорить мне: "Милашка, потяни за хвостик и вспомни о том-то и о том-то", а перед сном, ласкаясь, она говорила так: 'Спок но'. Как бы не пропустить: уйдёт время, не воротишь. Забудь о прошлом, наживём другое... "Да я за такое время даже ресницы нормально накрасить не сумею!" Помнишь, мы вместе грызли, как мыши, непрозрачное время? Ведь как всё меняется, если, раздевшись, повертеться перед зеркалом, как в детстве, ощущая прилив и подъём. Знаю, ты не осудишь - сам понимаешь, иначе мне не уснуть. Да и тебе тоже...
       Лишь названия для плохой жизни, лишь мрак без стен, без пустот, без названий, только память о настоящем, только пыль в глаза - где же шелуха и орехи для маленького зверя? Запасаться на зиму и жить не стоит рождения. Быть первым, быть последним - учить слова по цифрам букваря, растить волосы, смотреть в зеркало, есть обед и смотреть вперед, не раскрывая ресниц. Куда-то падает вечно тело, шмякается о придорожные столбы, прорастает в земле, вырастает деревом; ори - непонятно что - дырка ли, норка, или палач? Твой плач не будет услышан мной, я проклял...
       Она: Что ты плачешь и поёшь песню одинокой кукушки? Я ведь тоже одинока, мы все... одинока, как месяц на небе, не согрета ничьей привязанностью. И не со зла и не по любви, а просто из чувства глубокого сопереживания одиноких людей - человек не должен быть... Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. Мы оба Овны, это знак одиночества. Два одиночества тянутся друг к другу.
       Тогда объясни, как такой добрый так одинок? Существует только одна смерть на свете - одиночество... и любовь - убежище от него.
       Он: Чуть-чуть шуршим оболочками судеб - это одиночество охраняет живые ядрышки от соприкосновений с чужими. Суд, где взвешены наши тоска и неловкость на маленьких чашечках совпадений.
       Чувствуя себя уже навсегда одиноким. Тако-диноко, я 1 ночь. Когда ты всегда знаешь, кто насвинячил на кухне. Дельфины акулы и может быть ещё слоны и птицы неодиноко живут...
       Когда мне одиноко, я плачу. Когда мне одиноко, разные люди заговаривают со мной из ночной темноты. Как деревья шуршат от ветра в ночи, так разные люди заговаривают со мной.
       Мы нуждаемся в чём-то "большем, чем мы сами". И зеркало потому является онтологическим условием существования сознания, что человек обнаруживает себя лишь смотрясь в другого. Недаром животные не узнают себя в зеркале. Ну да, подумал я, для других мы всегда реальнее, чем для самих себя, и наоборот. Ибо зачем мы здесь, если не как объект наблюдения?
       Если же человек пытается рефлективно осознать особенности своей личности, осмыслить себя в целом, то возможность ошибки ещё больше. Дело в том, что человек в целом не открывается себе в акте индивидуальной рефлексии, а обнаруживается наиболее всесторонне в своих отношениях с другими людьми, в своих действиях и социально значимых поступках.
       И, с внутренней точки зрения, это будет, пожалуй, лучше... в отдельных своих представителях.
       Мне более необходимо жить уединённо, чем читать о пяти тысячах проблем и справляться о них. Он чувствует всю необходимость одиночества и дорожит им. В конце концов, я испытал мой способ жизни и многие испытывают его после меня.
       Идеальный монолог. Значит, каждое - каждому. Значит, своё - своему. Я немногого стою, свою охраняя тюрьму. Сам себе быдло, сам себе господин. Дожив до седин, ужинаешь один. (Совсем одичал.) Рехнувшись, я запрусь ото всех и до бесчувствия предамся одиночеству.
       "Вступая в бой, прикажи рубить мечами высокомерные головы, но запрети трогать отшельников, убивать детей, женщин и стариков, рубить деревья и разрушать дома. И помни: жизнь есть дом. А дом должен быть тепел, надёжен и кругл. Работай над "круглым домом" и Бог тебя не оставит на небесах. Он не забудет птички, которая вьёт гнездо".
       Что эти старые часы чикают как сердце назойливо вот так с каждой секундой проходит жизнь. И свет испорчен, и хоть бы кто починил. Ещё вагон времени. Батарейку в часах поменять бы, да времени нет. Машинально он скользнул взглядом по циферблату часов, не запомнив времени. Циферблат сообщал, что ещё не вечер, но времени уже довольно много. Снова измерять время рулонами использованной туалетной бумаги...
       Ужасно, когда тебя не любят, не понимают и ничего тебе не пpощают. Я дошёл до той черты, за которой не видел себя. Дышать одному не имело смысла. Что-то должно было измениться. Измениться от и до.
       Вывод: нужно было заводить семью. Потому что любая ажурность - всегда останется только ажурностью. Рано или поздно ты окажешься один, без продуктов, без взаимных иллюзий и, главное, без предупреждения.
       Вот так всегда, - когда ни оглянись, проходит за спиной толпою жизнь. Он думал - облики случайней догадок жутких вечеров, проходит жизнь моя, печальней не скажешь слов, не скажешь слов. Ты кружишься сквозь лучшие года, в руке платочек, надпись "никуда". И жизнь, как смерть, случайна и легка, так выбери одно наверняка. Но в одном всё же ты прав - с преходящим ничего не поделаешь. Мы дети на берегу реки - вода утекает. Никто не скажет, будет ли завтра. Время уже не хозяин на каторге, оно оседает заученным смехом. Поэтому здесь печаль осела в усталых лицах. Никто никого не ждёт и взгляд пролетает сквозь привычный квадрат окна. Наверное, всё повторится, и если сейчас я один, то завтра мы будем врозь. И если верить часам, ушли мои поезда. Нежные не к добру пальцы теребят мех. Дети сели поближе к взрослым. Старики смотрят в огонь. В каждом есть что-то, что не сбудется. Многие вещи ищут друг друга. Одиночество учит сути вещей, ибо суть их то же одиночество. Любые предметы - свидетели жизни, обязательно ждут, если сказал им. Печально, да, ну и что из того.
       Вечность в действительности равнялась десяти годам, и то, что он увидел за дверью, его поразило. Все то время, что он провёл в прелестном изгнании за остроумничаньем в своей комнатке, остальное человечество - в отличие от него - деловито возводило огромный город, возводило не из слов, а из взаимоотношений.
       
       Всё кажется не та, не та толпа - почувствуешь ли спрятанный в них клад?
       Автобус в час червей, липкая жвачка расхожих мнений, 'что народ то и я', большая человеческая каша большого города. Где все просыпались в одно время и торопились на встречу одинаковому будущему. Плохо прорисованные, говорили они все слишком громко, как в психушке. В очередях они на монахов похожи.
       Пошлость имеет громадную силу. Победоносную. Маленькие люди и их добродетели, лязг ложек и вилок об тарелки. Мыслитель, скажи что-нибудь весёленькое. Толпа хочет весёлого. Что поделаешь - время послеобеденное. Они чувствуют - когда есть свободное время... Они могут доказать ненужность того, чего у них нет... и для них это - признак ума... Главное - избегай всегда искренности с ними, - немного искренности - и ты прослывешь бездушным, грязным, сумасшедшим...
       У нас народ злой, красивые только дети и девушки.
       Обыватели раздражали его, ему хотелось сказать этим людям очень злые слова. У него, казалось, даже не было сил для презрения к этим людям. (Оцените по достоинству мою склонность к уважению недостойных!) И ваше сердце (о, не обижайтесь, прошу вас!) ваше сердце - банальнейший постоялый двор.
       Мировая история, в сущности, есть шум вокруг последних новостей. Мир - модель Ноева Ковчега: горстка людей и бездна скота. Невпопад рекламы - значок короткой суеты. Монотонный фон, гудит как пароходик. Прислушайся: ты слышишь гул толпы, тяжёлых дум, обычных новостей?
       Туземный народ задаёт здесь тоны, весёлые праздные недоумки стадо безмозглое быдло сучье племя кажный вечер по улицам прёт. Их жизни так похожи друг на друга, так скудны и бесследны. Подлые у нынешнего у человека инстинкты, скажу я вам.
       В памяти мелькали странные фигуры бешено пьяных людей, слова песен, обрывки командующей речи брата, блестели чьи-то мимоходом замеченные глаза, но в голове всё-таки было пусто и сумрачно; казалось, что её пронзил тоненький дрожащий луч и это в нём, как пылинки, пляшут, вертятся люди, мешая думать о чем-то очень важном.
       
       Я открыл день. Очень приятны мне эти задумчивые молчаливые начала дней. Чем дни прохладней, тем они короче. Вот о чём я мечтаю этим унылым днём. Я выключил свет на этом кончился день. Загородил мне всю жизнь... Жизнь это много дней. Этот день кончился, как делали все дни.
       (Допустим: "Парк. Сентябрь."). Он говорит: "Я завтра буду в "Собаке". Ты со мной?" Пока он ждёт ответа, она смотрит на стекленеющую тень свою и чётко произносит: "Сегодня был ненужный день."
       Жизнь развёртывалась предо мною как бесконечная цепь вражды и жестокости, как непрерывная, грязная борьба за обладание пустяками. Я по-прежнему сижу на вёслах этой проклятой лодки, то есть, пребываю и тружусь на бессмысленной каторге повседневности, но с годами всё осторожнее переливать из пустого в порожнее. Дни по-прежнему вьют из времени верёвки, заставляя добывать хлеб в поте лица и 52 воскресенья в году.
       Ни клочка облачка на небе, где меня с полудня наняли сторожить эту нежить, нежить эту жить, дребезжать и брезжить и - не тужить. Софья, не плачь, я видела в окно: твой двойник по небу плыл.
       Ежедневность не сразу затягивает петлю. Можно сказать, нас эта дама и не прогнула вовсе. Тает в свете обычного дня автоматизм повторения. В этой части мир есть совокупность фактов. Это - начало большого сырого мира. Иногда это - кусочек дырчатого счастья. Несмотря на бесполезность данных, глаз продолжает их собирать. Отвечает: никакое не сожаление это, просто бережное, прямо как в школе, фактов бесспорных расположенье. Предлог, чтобы не заниматься тем, чем стоит заниматься в этой жизни. Мир делится на человека, а умножается на остальное. Понимаете - квадрату меньше всего пришло бы в голову говорить о том, что у него все четыре угла равны: он этого уже просто не видит - настолько это для него привычно, ежедневно. Видите ли, я живу довольно нелепой жизнью. Это - ряд наблюдений.
       Вот и всё, на что годен человек, - на то, чтобы скорчить гримасу, на которую у него уходит вся жизнь, а подчас и жизни не хватает, чтобы довести её до конца: эта гримаса так неимоверно сложна и требует столько сил, что состроить её можно, лишь отдав этому всю свою подлинную душу без остатка.
       Прямая угроза, исходящая от обнажённой стали, всегда казалась мне ничтожной по сравнению с потаённым ужасом повседневности. Именно от неё люди издавна прятали в книгах то лучшее, что им удавалось добыть в скудных каменоломнях своих душ; собирали для своего пропитания всё великое и достопримечательное, что когда-либо было и ещё есть на свете, ведь жизнь есть лишь переход от одного вожделения к другому.
       Дорогой коммендаторе, прошу вас садиться, мой друг много рассказывал мне о Вас. Достойнейший пример, вся жизнь без колебаний отдана государственной службе. И затаенная поэтическая жилка, я угадал, не правда ли?
       Но тщетно весельем морочит толпа, свободу отдашь за крупицу тепла, за горький глоток состраданья, за чёрный сухарь пониманья. Отдаёшь свои волосы парикмахеру, отдаёшь глаза - постыдным зрелищам, нос - скверным запахам, рот - дрянной пище, - отдаешь своё детство попечительству идиотов, лучшие часы отрочества - грязной казарме школы, отдаёшь юность - спорам с прорвой микроцефалов, и любовь - благородную любовь - женщине, мечтающей о следующем, отдаёшь свою зрелость службе - этому серому чудовищу с тусклыми глазами и механически закрывающимся ртом - и гаснут глаза твои, седеют волосы, изощрённый нос принимает форму дремлющего извозчика, грубеет рот, и душу (печальницу-душу) погружаешь в омут будней...
       От пролетающих дней и недель свист в ушах. Вращение мира изящно, оно сопровождается лёгким гулом. Вереница церемоний, коллекции фактов, смешные маленькие напасти. Я живу в бесчисленных образах вереницы сезонов, и лет, образах жизни, в причудливом кружеве очертаний и красок и жестов и слов в красоте неожиданностей и в привычном уродстве в свежей ясности мыслей и желаний я живу в нищете и тоске, им я не поддаюсь невзирая на я живу в приглушённой реке прозрачной и хмурой реке зрачков в муравейнике одинокого человека в душном лесу и в братьях своих обретённых одновременно живу в голоде и в изобилье в сумятице дней и чёрном порядке ночей отвечаю ли я за... Даже плюшевые игрушки мне не милы.
       Все испытывают потребность в новых звучных словесных погремушках, чтобы обвешать ими жизнь и тем, облагораживая бытовой абсурд, придать ей что-то шумно-праздничное.
       В силу рождения, местопребывания, воспитания, отечества, случайностей, а также назойливости других людей, их бытие, жизнь их - непрекращающийся скабрёзный фарс.
       Грустно от нашей суматошной, пустой и трогательной жизни. Сказано: гляди кругом-то - на все беды и убожества наши...
       Его уже не занимала тяжкая сумятица жизни. Прохожие фигурки, идущие по своим пустяковым делам, суетливо озабоченные тем, как бы схватить последнюю порцию сведений, своею общею комедией; и бесконечные разговоры о пустяках. Но есть такое слово "надо", как в сказке "Пойди туда, не знаю - куда, принеси то, не знаю - что". Пойдёшь налево - придёшь направо. Таскать вам не перетаскать! Сделай то и сделай это, постели постель... Зряшная, ни к чему не приводящая, грошовая суетня. Ну что, торопыга, куда-то теперь торопиться будешь? Да ведь я того-с... оттого только, чтобы и впредь иметь с вами касательство, а не ради какого корыстья или суетного чувства. Суета сует и ещё трижды суета. Пусть ни одного мелкого чувства не останется в сердце, ни грамма пыли. Воистину суета человеческая, житие же - сень и соние. Ибо всуе мятётся всяк земнородный, яко же рече Писание: егда мир приобрящем во гроб вселимся, тогда иде же вкупе царие и нищии... Не укоряй несчастных, когда, копошась во прахе, они мечтают о радости. Их следует прощать даже тогда, когда они обращаются к злу. Хотя лучше, если именно вздор вас приводит в движение - ибо тогда и разочарование меньше. Минимум возни. Существуют места, где ничто не меняется. Паршивый мир, куда ни глянь. Куда поскачем, конь крылатый? Везде дебил иль соглядатай или талантливая дрянь.
       Братец ты мой, сколько людей на этой планете? И не хочется встречаться ни с кем взглядом. Лица у людей неподдельно злы люди, а человек добр. Но неужели, Боже, одни лишь дураки дают приплод? Неужто вздох (когда целуешь в ушко) чужой жены, - он стоит чьей-то жизни? Всё же слишком часто неоправданно злы. И таких большинство, если в этом есть утешение. Удивительные люди знак восклицательный знак вопросительный. Люди грядут, которые больше не будут бояться себя, ибо не страшен тот, кто сам себе не страшен. Кто не боится людей, того и люди не бояться. Я думаю, первоисточник зла - в невыносимости человека для самого себя и в обращении её вовне. Если я невыносим себе, я так или иначе разрушу и всё вокруг. А между тем, согласно естественному ходу вещей... И даже улыбка - это первобытный оскал, защитная реакция, устрашающая и обнажающая клыки.
       Тому, кто меня задолбал. От вас от всех тоска (уйдите все, ради бога; глуп ваш смех, глупы ваши лица, - а умные и сочувствующие вообще невыносимы!).
       ...и погружался тогда в сосредоточенное презрение к себе чего уж говорить о других, которых он в эти минуты просто ненавидел.
       Положение, место, где они сидят, никогда не сравнится с тем, где их нет. Таких, например, как ты, - навалом: имя им легион. Так что отойди от меня в сторону... И там заткнись. Позвольте вам откланяться.
       Я покажу забытой, что не забыл... Да кто там топчется, чёрт возьми, кто этот слюнявчик, бубнящий чушь в её жёлтые, спутанные пряди, когда она качается в моих руках? "Какие танцы, Заратустра, - бормочет она. Уходи, не мешай нам..." Уходи, танцор, и вы тоже уходите, - вы, жрущие горстями снотворное и пускающие в тёплые ванны свою рыбью кровь, - как вы вообще смеете корчить гримасы, даже если жизнь испражнилась вам в морду? Радуйтесь! - она пометила вас как свою территорию, она будет защищать вас! И всё остальные, - от рыбака до фискала, - пошли вон! Ей не хватает воздуха, а мне доверия к вашим шаловливым ручонкам: вы обязательно растащите моё тонкое листовое время, эмали чувств, тиски обстоятельств, молоточек сердца, начеканите целую кипу ереси - пьяный блудный сын променял папу на грешницу, - и всё это останется невостребованным, как жёлтые перстни рыночного армянина... Я сделаю это, я вылижу последний уголок жизни, куда она вся и забилась. Все вон! В моём маленьком мерцающем кадре места лишь на двоих, и мне не нужны апостолы, а тем более зрители. Сейчас, пока я не протрезвел, мне хватит слёз, чтобы омыть её грязные ноги, и жара губ, чтобы осушить их, - а потом я положу к этим ногам все заработанные войной деньги, все усыпанные бриллиантами ордена, и, попросив - нет, не отпущения грехов, - а всего лишь разрешения остаться до утра, улягусь у её ног.
       ...Светлеет. Шорохи, скрип, задушенные голоса, - все потихоньку уходят, унося... Смех, как эпилог ночного страха: такие серьёзные люди, а каким кубарем катились! Отстань, женщина, чего ты лепечешь? Разве ты не видишь, - мы долетели; разве ты не чувствуешь, - он уже расцвёл, мой цветок. Немигающая рептилия, магическая пентаграмма, сложенная из лоскутов змеиной кожи, - другу на память от повелителя мух. Все аристократы флоры - от розы до крапивы - все боятся и презирают его. Он тошнотворно красив - камуфляжная звезда, пахнущая тухлой кровью, - и чем дольше я знаю его, тем острее желание склониться к нему и вдохнуть. Мясные мухи, грифы, красноглазые гиены, вам нечем здесь поживиться, здесь человеческое (даже слишком человеческое), - расступитесь и дайте человеку приблизиться. Мне нужен этот запах, такой противный для многих, - я узнаю и обожаю его, - запах возвращения. Так пахнет встающее над горами солнце... Люди, вещи, страны в итоге сводятся к запаху.
       Путешествие в страну непуганых идиотов. Самое время пугнуть. Многие люди подобны колбасам: чем их нашпигуют, то они и есть. Его не любили и он не любил. Изжить. Зверёк, умеющий кусаться. Его не травили. Ему причиняли зло не намеренно, а просто потому, что какие-то люди преследовали свои интересы. В них нет прямого зла - в них только мелочность, как в любом из нас. Разнообразие их целей и задач. Мир весь прямо вибрирует от пересекающихся скрытых интересов. Невозможно жить с людьми, зная их задние мысли. Ему то и дело давали понять, что он даром ест хлеб. Больше нечего людям делать, как только тебе, мудаку, вредить. А если вредят, значит, так тебе, мудаку, и надо. Не касайся того, что тебя не касается. Дай себе право вовремя установить: неудивительны те, кто бормочет что-то своё постоянно. Становишься на сторону преследователя чтобы убедиться, что никакого преследователя тут нет. Битых стёклышек горсть, - выдавала гримаску за гримаской... Подними с земли прутик и начерти круг на песке. Черти не мелом, а любовью, того, что будет, чертежи. Нет причин быть обиженным. Всё это один круг. Жизнь всегда стремится исполнить наши желания, какими бы странными они ни были. Играй, пока идет игра. Игpы - это _очень_ сеpьёзно. Этим не обязательно подразумевается, что играют для того, чтобы выиграть. Можно сделать ход из удовольствия его изобретения. Конец игры - это начало игры. Свежее бельё пахнет Антарктидой.
       Именно бесконечность представляется тем <смыслом>, который так ищет человек, ибо какой <смысл> в бесконечном? Его непостижимость? Но тогда высший смысл в непонимании; и наши бессмысленные тавтологии вдруг наполняются смыслом, поскольку для конечного единственная возможность создать бесконечность - замкнуть круг бытия. И ковыряла палкой песок.
       Всегда неожиданно. Начинается и приводит к сознанью, что действие малозначительно, но всегда что-то значит. Безадресность глаз. Борьба без свидетелей. Весьма тихо. Свиньи спят. Но слепые всегда насторожены. Лестницы, дни, прикосновенья, года. Я думаю, если стараюсь. Грущу. Кто он, кому это нужно? Пускай выходит из темноты. А на лесенке - тьма, закадычная тьма. Я тебя подожду. Не взберёшься сама.
       Hичтожества опасны, поскольку хитpы и бесцеpемонны. Их души жестоки, как грабли, их жизнь жестока, как выстрел. Счёт денег их мысли убыстрил. Чтоб слушать напев торгашей, приделана пара ушей. А сердца их подобны унылым болотным жабам. Забей, это же животные, пищеварительный тип...
       Если б знать, в чём их секрет и где они берут столько влаги в их сухой, как промокашка, жизни. Конечно, завидую. Ах, как они живут, дрожа в предвкушении наступающего дня или ночи, как они прекрасно-подозрительны, как умеют различать интонации чуть ядовитее и взгляды чуть косее; могут расслышать в шуме листвы голоса стоящих под деревом, расшифровать не в свою пользу и, обидевшись, убежать в слезах или наорать, целя растопыренными пальцами в удивлённые глаза. Все до отказа набиты тайными расчетами. Изысканный словарь их нацеленного зла. Терять нечего! Можно не принимать в расчёт их пару-тройку интеллектуалов, импрессионистов, путаников с направлениями иногда мычащих что-то влево, иногда вправо, в глубине своей блядской душонки, все яростные консерваторы, цедящие по капле субтильные тонкости. Мстить и капризничать. Способность быстро угадывать слабые стороны людей. Чтобы они не растрачивали ненависть по мелочам.
       Что порадует людей, затерявшихся в мелькании недель, в неброских годах слепых? Что-нибудь возьми, что движет невесёлыми людьми. Их исподтишковое зло, их гнусная и по-своему талантливая ожесточённость вогнали старого служаку в транс. Кто в их присутствии может оставаться безразличным? Контакт с ними никогда не бывает бесполезным. В разнообразном психологическом пейзаже каждый из них - особый случай. Но что скрывают люди, кроме гадости?
       Тактика учит, что лучше не показывать достигнутое преимущество. Даже когда приходится на время смириться, вовсе не обязательно во всеуслышание признавать своё поражение, ведь слишком быстрое отступление подозрительно.
       Жестокость принадлежит к древнейшему праздничному настроению человечества. Жестокость, столь отчаянно бессмысленная, как поэзия. Потому что люди там, в своей бескрайней жизни, блуждают беспечно, что вчера напортили, сегодня исправляют. Но думал я не о них - о душистом мёде, который они все вместе собрали сегодня. У человека закружится голова на той высоте, для которой он не создан. Нельзя говорить об океане лягушке, живущей в колодце... Нельзя говорить о снеге летнему насекомому - существу одного времени года. У маленькой жабы, затаившийся в сугробе, большие глаза и нежное горло. Но её полюбить нельзя. И не потому, что у неё кривые ноги. Просто она видит мир совершенно иначе.
       Я не хотел им беды или кары свыше - ни их красивым книгам, ни их семьям, ни им самим лично я не хотел ничего плохого, но я хотел топтать и пинать их имена. (Ваши непородистые тексты. Как чистенький луг, лужайка с цветиками. Как не потоптать.)
       Всё это старьё... с кучей ресниц и сисек!.. Ладно, пусть себе копошатся... а я ускользаю!.. ворота... дверь... оп!.. я бегу зигзагами... уже вечер... быстрее!.. быстрее!.. я могу думать лишь у себя дома... на улице я ничего не могу... только у себя дома!.. я скоро вернусь... вернусь... обязательно! да!
       Мечта во мне живёт, постепенно отбирая силы... Они беспокоятся, так они чувствуют себя полезными. Откуда ты знаешь? Догадаешься, пока живёшь... Голубчик, каждый человек может сказать все что угодно. Каждый человек все знает. А если не знает, то узнает... Но все равно его нет... Я хочу, чтобы вы все послали... Дорогой, сколько раз вам повторять - вы ошиблись номером. Вы принимаете меня не за того, кто вам нужен... И вообще - кто вы такой?
       "Все ваши мысли о счастье в незапамятном прошлом или в будущем, - не более чем чушь. Исцелитесь от ностальгии и перестаньте верить в детские сказки про начало и конец времен. Вечность - это всего лишь мертвая длительность, которой интересуются только дебилы. Дайте полную волю мгновению, пусть оно поглотит ваши фантазии".
       Сейчас нет. Мы не должны растрачивать свои дни. Мы должны их отдать в жертву, чтобы они существовали! В начале и в конце - есть только слово. И сейчас оно есть, падла, и мы верим в него и надеемся, неужели оно подведет? Но все же, сука, ты не удержался... Видно, что у тебя было мало счастья в жизни. Еще бы! Счастье должно быть нормальным, а не просто удовольствием от того, что ты умеешь вдыхать воздух.
       Есть вещи и посерьезнее, - крикнула она с кровати в открытую дверь.
       Я схватила туфли и стала их надевать. Затем куртку. Буркнула, что мне пора идти. Вот тут-то он и принялся хлестать меня своим медленным раскатистым голосом: Ты ведь такая возвышенная! Ждёшь со своими тепличными недоделанными друзьями прозрения в пальмовом аду? Так вот что я тебе скажу. Мне нравится моя работа в этом городе, нравится сидеть в кабинете с утра до ночи, и битвы умов нравятся, и борьба за деньги и престижные вещи, и можешь считать меня полным психом. Он продолжал прицеливаться и палить: Да иди ты к чёрту. Ты со своим взглядом сверху вниз. Все мы декоративные собачонки; только случилось так, что я знаю, кто меня ласкает. Но учти - чем больше людей вроде тебя выходят из игры, тем легче победить людям вроде меня. Потом, ни с того ни с сего, он спросил, знаю ли я, как умру.
       Сволочи ходят в костюмах, стервы - в чулках. Мало кто хочет остаться анонимным. Люди перевозят мешки добра; псы у амбаров - злые! И по коридорам ходят такие псы в костюмах, что надо всё время самому рычать, чтобы тебя не съели по ошибке. Эта реальность концентрационных лагерей, это согласованное движение по кругу пытающих и пытаемых, эта утрата человеческого облика предвещают будущие возможности, которые грозят гибелью всему... Конечно, я говорю сейчас о мире больших городов, о мире мужчин и женщин, из которых машина времени выжала все соки до последней капли; я говорю о жертвах современного прогресса, о той груде костей и галстучных запонок, которые художнику так трудно облепить мясом.
       Будьте милосердны, - сказал он простым, тихим, человеческим голосом. Но, боже мой, не безумие ли надеяться на жалость здесь! Никого нельзя зря бить... бьют для порядку. Никто не хочет быть злым сознательно. Люди, как правило, не злы, если не злить их. Хорош белый свет - одно только не хорошо: мы. Не бывает плохих времён, а бывают только плохие люди. Вот мы, люди, из боязни друг друга строим государства, окружаем себя полицейскими, солдатами, общественным мнением... Сколько это разного народа на земле распоряжается... и всякими страхами друг дружку стращают, а всё... Эхе-хе, господа люди, господа люди... Впервые за столько лет нелепое желание заплакать. Эти беспричинно навёртывающиеся на глаза слёзы пришли издалека.
       А ты говоришь - народ, тут просто: кто на ком сел верхом... Да такие бесстыжие. Один тебя обидит, другой обманет, а третий просто посмеётся над тобой. Ибо люди жестоки, насколько им за это платят, халатны, продажны, ленивы и т.д. И на очередь за правдой тратим жизнь.
       Боязливое ожидание и жадное использование минуты пробуждают все трусливые и эгоистические склонности души. Тогда как действительная нужда способна улучшать и согревать людей. Интересная тенденция: чем нас больше, тем более мы чужды друг другу. А, может, просто мы стали честнее? не закрываем глаза на то, что существовало во все времена? Поразительно всё-таки, до чего нам мерзки люди, которых мы собираемся просить об одолжении!
       Забвение - (по Мартину Хайдеггеру) вид существования человека, состоящий в постоянно предринимаемых попытках ухода от груза ответственности за существование путем погружения в будничные дела, попытки утешить себя с помощью этих дел, удалиться от самого себя. Таким образом, повседневность существования состоит из озабоченности (осмотрительности), общей заботы (заботы, совместной с другими) и забвения. Мы сделаны из вещества того же, что наши сны - и сном окружена вся наша маленькая жизнь...
       Никому не сочувствуй, сам же себя полюби беспредельно. Презирающих тебя сам встречай презрением. Кому сделано зло отплатит тем же.
       Те, кто уверовал в собственную правоту - а только они и сохраняются в памяти человечества, - которого придерживается самое недогматическое существо на свете: публичная девка. Отрешенная от всего и всему открытая; приноравливающаяся к настроению и мыслям клиента; меняющая всякий раз манеру говорить и выражение лица; готовая казаться печальной либо веселой, оставаясь равнодушной; расточающая продажные вздохи; откликающаяся на шалости своего верхнего соседа просвещенно-лживым взглядом, она предлагает уму такую модель поведения, которая может поспорить с моделью поведения мудрецов. Жить без убеждений по отношению к мужчинам и к самой себе - таков великий урок проституции, бродячей академии трезвости ума, столь же маргинальной по отношению к обществу, как и философия. "Всему, что я знаю, я обучился в школе продажных девок", - должен был бы воскликнуть мыслитель, который все принимает и от всего отказывается, который, следуя их примеру, стал специалистом по утомленной улыбке, ведь люди для него - это всего лишь клиенты, а тротуары мира - рынок, где он продает свою горечь, подобно тому как его товарки продают свое тело. Если бы в проституции не была заложена здоровая основа, мир бы ею не болел.
       Я обнаружил в себе столько же зла, сколько и во всех остальных людях, но я ненавижу действие - мать всех пороков - и потому никому не причинял страданий. Не будучи ни агрессивным, ни алчным, ни энергичным и наглым настолько, чтобы противостоять другим, я предоставляю сему миру быть таким, каким он был до меня. Мщение предполагает ежесекундную бдительность и дисциплину сознания - дорогостоящее постоянство, тогда как безразличие прощения и презрения делает времяпрепровождение приятным и пустым. Любая мораль означает опасность для доброты; спасает последнюю только беспечность. Остановив свой выбор на флегматичности идиота и апатии ангела, я отстранился от поступков, а поскольку доброта не совместима с жизнью, я разложился, чтобы стать добрым.
       Многие дети выражают или по крайней мере изображают протест, а мне было хоть бы что. Я философствовал с ползунков. Из принципа настраивал себя против жизни. Из какого же принципа? Из принципа тщетности. Все вокруг боролись. Я же никогда и не пытался. А если создавал такую видимость, то лишь для того, чтобы кому-нибудь угодить, но в глубине души и не думал рыпаться. Если вы мне растолкуете почему - я отвергну ваши объяснения, поскольку рожден упрямцем, и это неизбывно.
       Если бы я никогда не занимался разгадыванием непоправимого... Дрожь нам удается без большого труда, но умение управлять собственной дрожью - это уже искусство, что подтверждает история всех бунтов. А самой обыкновенной прописной истины, согласно которой все наши беды начинаются именно тогда, когда мы обнаруживаем вдруг возможность что-то улучшить, - они признавать не желают. Между тем ненависть равнозначна упреку, который мы не осмеливаемся высказать себе, равнозначна нетерпимости по отношению к нашему идеалу, воплощенному в другом человеке. Все разновидности таланта, как правило, бывают связаны с некоторой бесцеремонностью. Однако при всем при этом нет ничего плодотворнее, чем сохраненный секрет. Он нас мучает, гложет нас, угрожает нам.
       Телефонный звонок прерывает мои размышления, которые я все равно не довел бы до конца.
       Люди как вши - они забираются под кожу и остаются там. Вы чешетесь и чешетесь - до крови, но вам никогда не избавиться от этих вшей. Куда бы я ни сунулся, везде люди, делающие ералаш из своей жизни. Жизнь без настоящего краха, без таинственных или подозрительных провалов для нас мало чего стоит. Я запутался в словах, как другие - в делах. Я жажду новых аварий, новых потрясающих несчастий и чудовищных неудач.
       Ну, а учение как подвигается? Делаете вы успехи в вашем истинно человеколюбивом искусстве? - Плетусь, ученье моё давит мне плечи.
       Прайс-лист, отсортированный по убыванию смысла. Дразнила нищета (улю-лю). Если денег в кармане нет - никто не скажет тебе "Привет!" 'Ёжик голодный по лесу идёт, цветов не собирает, песен не поёт'.
       Ложь, которой проникнуты буржуазные круги, причастные к греху эксплуатации человека человеком и превращения человеческой энергии в деньги как иррациональной отчуждённой самоцели. Таковы гримасы буржуазной демократии, мадам. Деньги и есть остающаяся от людей "нефть", та форма, в которой их вложенная в труд жизненная сила существует после смерти. Овеществлённый человек выставляет напоказ доказательство интимной связи с товаром. Чахнущий над златом Кощей, накапливает товарные индульгенции - славный знак его реального присутствия среди верных сторонников, показатель настоящего мужчины, того, что он грызётся за своё место в стае, а не скулит, поджав хвост. Нет человека на земле, который бы ни разу не держал в руках денег, разрази их. Однако, шелест банкнот - оценить могут только те, кто помнит, что завтра, в лучшем случае - послезавтра всё это кончится. Днём - нажива, по субботам соришь деньгами. Жизнь свелась на постоянную борьбу из-за денег. В любую эпоху большинство людей заняты добыванием хлеба насущного, что съедается, а не высокими темами, о которых пишут историки. Самое большое будущее у денег. Но - какое счастье! - жить, чтоб поводки не тёрли и ошейник не давил. Зачем всё сводить к меркантильности, неужели нельзя писать о чувствах, основополагающей линией которых не служат купюры? - А того! Все эти 'Как выйти замуж за миллионера' - полная туфта. Фуфло-с! Российским дамочкам нужны не только бабки! У них - тужур, лямур, мать их - душа ещё раскрывается, а потом не сворачивается долго. Как кровь, например. Погоня за деньгами меня испортит? Пускай же все мысли в потоке вашего сознания и все иллюзорные материальные объекты вокруг вас приносят живым существам только радость и оберегают их от зла!
       И снова вечер, непредвиденно пустой, холодный, механический вечер, в котором нет покоя, нет убежища, нет близости. Безмерное, зябкое одиночество в тысяченогой толпе, холодный, напрасный огонь электрической рекламы, подавляющая никчемность женского совершенства, когда совершенство перешло границу пола и обратилось в знак минус, вредя само себе, будто электричество, будто безучастная энергия самцов, будто планеты, которые нельзя увидеть, будто мирные программы, будто любовь по радио. Иметь деньги в кармане в гуще белой, безучастной энергии, бесцельно бродить, бесплодно слоняться в сиянии набеленных улиц, рассуждать вслух в полном одиночестве на грани помешательства, быть в городе, великом городе, в последний раз быть в величайшем городе мира и не чувствовать ни единой его части, - означает самому стать городом, миром мертвого камня, напрасного света, невнятного движения, неуловимого и неисчислимого, тайного совершенства всего, что есть минус. Гулять с деньгами в ночной толпе, быть под защитой денег, успокоенным деньгами, отупевшим от денег, сама толпа есть деньги, дыхание денег, нет ни единого предмета, который не деньги, деньги, деньги всюду и этого мало, а потом нет денег или мало денег, или меньше денег, или больше денег - но деньги, всегда деньги, и если вы имеете деньги, или не имеете денег - лишь деньги принимаются в расчет, и деньги делают деньги, но что заставляет деньги делать деньги?
       Между тем мелкий дождь перешел в проливной, и я обрадовался. Лечь спать в такую рань я не мог. Ускорив шаг, я свернул за угол и пошел обратно. Вдруг ко мне подходит женщина и спрашивает, который час. Я отвечаю ей, что у меня нет часов. И тут она выпаливает: "Милостивый государь, не говорите ли вы случайно по-русски?" Я кивнул. Дождь уже лил вовсю. "Не будете ли вы так добры зайти со мной в кафе? Идет дождь, а у меня нет денег. И простите меня, ради бога, но у вас такое доброе лицо... Произнеся все это, она улыбается странной, полубезумной улыбкой. "Я одна на свете... Может быть, вы сможете дать мне совет... Боже мой, это так ужасно - не иметь денег..." Как хорошо, однако, быть иногда богатым и получать такие совершенно новые впечатления, подумал я. И какое-то время они были вполне счастливы - на свой особый лад: их не покидала животная самоуверенность, которую внушают людям деньги.
       И он хочет написать книгу, но проклятая работа отнимает все его время. Ему хочется занять чем-нибудь свой ум. "Она высасывает меня, эта е...ная работа. Я хочу писать о своей жизни, о том, что я думаю... хочу вытрясти все дерьмо из своего нутра. "Скажи этим сукиным детям что хочешь... Скажи, что я умираю..."
       Владыки угрюмы, рабы унылы. Обсуждают господ. Господа обсуждают рабство. Всякий человек ищет над собой власти. Униженные должны уважать жизнь своих господ. Удовольствия богача покупаются слезами бедняка, ибо не слыхано, чтобы владетели смущались гибелью своего невольника. То, что скажет обременённый и утомлённый необходимостью, всегда некстати. Простые радости бедняков. У раба попросить не стыдно. Когда недовольный своим положением раб как бы в шутку берёт своего господина под локоток, он даёт ему почувствовать ту силу, которую может иметь его бунт. Ненависть без протеста, ничем не обусловленная. Существуют вещи, которые можно осуществить только насилием. Взбунтовавшиеся рабы сжигают своих хозяев.
       Каждый раз, как я иду этим путем в обеденный час, ощущаю лихорадку предвкушения. Полная обезличенность в толпе обволакивает смолой теплого человеческого бреда, заставляющего вас бежать вперед подобно слепому пони и прядать горячечными ушами. Всякий окончательно и бесповоротно перестает быть собой и, значит, автоматически становится олицетворением всей человеческой породы, пожимая тысячи рук, болтая на тысяче разных языков, проклиная, аплодируя, насвистывая, напевая вполголоса, разговаривая с собой, ораторствуя, жестикулируя, мочась, оплодотворяя, подлизываясь, льстя, хныкая, торгуясь, сводничая, воя по-кошачьи и так далее и тому подобное. Ты - все люди, когда-либо жившие по Моисею, и кроме того ты - женщина, покупающая шляпу, клетку для птицы или простую мышеловку. Ты можешь лежать в витрине, как золотое кольцо о четырнадцати карат, а можешь ползти по стене дома подобно человекообразной мухе - ничто не остановит процессию, даже молнии артподготовки, даже вереница моржей, шествующих к устричным отмелям.
       Когда в конторах гасят свет и люди расходятся по своим логовищам... Чужие, незнакомые дома, озабоченные лица. Где она пропадала? Было уже довольно поздно. Наступал час, когда они чувствуют себя выбитыми из колеи, потому что жизнь вокруг сбавляет ход. Это время полупризнаний. Нет на земле прекраснее повтора, чем в доме непогасший свет. Ах, улыбнись в оставленных домах, где ты живёшь средь вороха бумаг. Как хорошо в оставленных домах любить других и находить других, из комнат, бесконечно дорогих. К концу дня, к вечеру, к ночи ближе человеку хочется дать жалостливым чувствам волю, откликающимся. Хочется себя укорить. Душе сухо. Душе шершаво. А события дня слишком мелки, скупо будничны, недостают и недобирают, чтобы царапнуть.
       Оттуда, где я находился, можно было кричать людям всё, что угодно. Я попробовал. Меня от них мутило. У меня недостало духу бросить им это днём в лицо, но сверху, где я ничем не рисковал, я крикнул: 'На помощь! На помощь!' - крикнул просто так, чтобы посмотреть, подействует ли на них мой призыв. Нет, не подействовал. Круглые сутки они толкали жизнь перед собой, как тачку. Жизнь заслоняет от них всё. Собственный шум мешает им слышать. Им на всё плевать. Чем город больше и выше, тем больше им плевать. Это я вам говорю: я пробовал. Ты можешь разоблачаться беспробудно, бесстыдно, вплоть до прямой кишки - никто не заметит. И даже если это было чересчур приторно, даже если не угадал, - псу, оставленному сторожить такие памятные крыши, хотелось скулить и тереть лапами морду. Все это бессмысленно. Могу всю ночь приводить доводы "за" и "против". И та же проблема: кто тот единственный "он"? Навернулись слёзы - внезапно, как это стало часто случаться с ним в последнее время. Наконец он сел и заплакал.
       О, несчастный однофамилец, - ты так хотел спасти тогда, что же не спас! - рёв нарастает, сейчас хлынут молнии, - едкий запах, моя гнедая рука... Убиваю больно, но быстро. Боль напитала дерево гордыни, она же его и сокрушит.
       Так что это случилось совершенно на ровном месте, когда к ночи я завыл, как пенопласт о стекло. Лагерная сука. Биться головой об стену, ища какого-то своего собственного, отдельного исхода. Этот приступ был стремителен, беспричинен. Я кричал и кричал и когда я изошёл в вое и в крике, мне полегчало. Я верю в крик. Вой не бывает неискренним. "Мы существуем, пока ещё чувствуем боль", - повторял ты на странном языке тишины.
       Однажды ночью, когда в припадке особенно болезненной тоски и одиночества я шел по улице, некоторые вещи открылись мне с необычайной ясностью. Стояли сизые сумерки, было нелюдимо и холодно. Было утро, улицы были пусты, асфальт мокрый и чёрный, автоматические светофоры одиноко и ненужно перемигивались на перекрёстках. Небо было такое, что хотелось смотреть вверх. А в городе неба не замечали и никогда не хотелось смотреть вверх. Небо для них было пустынно и безразлично. (А тот друг... тот самый умерший друг в холодное утро?..) Округляя свои груди, тихо плыли светлые облака. Они летали вокруг жилых массивов и воровали простыни, которые повесили сушиться хозяйственные люди. Как беличьи расстеленные шкурки воздушные висели трусики... Интересно, зачем облакам - простыни? Тогда как в применении к людям этот вопрос настолько же актуален, как, скажем, какой длины потребовалась бы нам ложка, если бы облака были из ванильного мороженого. Но башмак. Способен ли, как и все, забыться в раздумье, в росе? Да. Но - в общем-то - нет.
       Как камень я стою среди камней, прося лишь об одном: "Не подходите, не трогайте руками и посторонних надписей на мне не делайте." Здесь, в нашей милой отдалённости. Невежество помогает сосредоточиться, хотя, здесь у всех вполне сносное образование. Для коротанья слишком глухих ночей, хотя, ночью здесь, в общем, делать нечего.
       Поглядывающей за чьим-то делишками. До чего же глупо устроено всё на свете. До чего же смешны люди, правда? Как усыпительна жизнь...
       Идя по направлению к дому, я грешил отдаться течению жизни и не делать ни малейшей попытки бороться с судьбой, в каком бы обличье она ни явилась ко мне. Всего, что случилось со мной до сих пор, оказалось недостаточно, чтобы меня уничтожить; ничто не погибло во мне, только иллюзии. Я остался невредим.
       Меж ваших тайн, меж узких дырок на ваших лицах, господа, (from time to time, my sweet, my dear, I left your heaven), иногда. "We can't believe", - говорят они, и можно держать пари, что плотник сломает замок, но ни-кого не найдёт внутри.
       Добавим, что если во времена, когда людей было мало, человеку выгодно было прославиться, то теперь, когда он совсем обесценился, дело обстоит совсем иначе. Чьего уважения стоит добиваться на нашей загроможденной телами планете, где мысль о ближнем лишилась всякого содержания? Любить человечество уже невозможно ни оптом, ни в розницу, а желание всего лишь выделиться из него - это уже симптом духовной смерти. Ужас славы происходит от ужаса перед людьми: став взаимозаменяемыми, они оправдывают своим числом отвращение, которое вызывают. Недалек тот момент, когда нужно будет оказаться в очень хорошем расположении духа, чтобы если не любить, ибо это невозможно, то хотя бы переносить их. Во времена, когда ниспосланные провидением эпидемии чумы опустошали города, каждый выживший справедливо внушал некоторое уважение: это был еще живой человек. Сейчас таких больше нет, а есть лишь кишение агонизирующих, пораженных долголетием существ, особенно отвратительных тем, что они так прекрасно обставляют свою агонию.
       Каковы бы ни были его заслуги, здоровый человек всегда разочаровывает. Невозможно испытывать хоть малейшее доверие к тому, что он говорит, и находить в его речах что-то, кроме уловок и словесных выкрутасов. Только опыт ужасного придает некую весомость нашим доводам, здоровяк же им не обладает, как не в состоянии он вообразить себе несчастье, без которого никто может общаться с теми обособленными существами, какими являются больные; хотя, если бы ему на это хватило воображения, он уже не был бы вполне здоровым человеком. Не будучи заряжен негативным опытом, нейтральный до самоотречения, он барахтается в здоровье, в состоянии безличного совершенства, в нечувствительности к смерти и ко всему прочему, в невнимании к себе и миру. Пока он пребывает в этом состоянии, он подобен предметам; как только он из него выпадает, он становится для всего открытым и сразу познает всеведение страха.
       Никто не согласится добровольно ограничить свой выбор и не станет стремиться к тому, чтобы выбора вовсе не было, принимая во внимание, что ничто из того, что глубоко трогает нас, не является желанным. Мы, конечно, можем придумывать для себя разные мучения; в основном это поза и видимость; настоящие же муки - это такие, которые возникают в нас помимо нашей воли. Имеют значение лишь те из них, которые неизбежны и зависят от наших недугов и наших испытаний, словом, от нашей несостоятельности.
       
       Сидел, словно бы совсем сирота в этой жизни. Такой богатый и такой унылый. И начался пьяный рассвет, и выкатился оранжевый бубен солнца. В раме окна качнётся человек. Упорно и вопросительно. Глядит уныло в пыльное окно, видит, как умирает закат. Ничем не заменишь того пронзительного чувства грусти, которое возникает в этот час. Наступает то странное оцепенение... охватывающее его... пытаясь стряхнуть, он смотрел в окно и старался отогнать мрачные мысли.
       Послушать, так во всём своя логика, а отойди в сторону, глянь на всё беспристрастно - сумасшедший дом... О чём еще думать? Если всё равно ничего нельзя сделать, незачем доводить себя до безумия. Это было трогательно, героично, смешно... и бесполезно. К чему пытаться что-то строить, если вскоре всё неминуемо рухнет?
       У него уже почти ничего не осталось. Он жил, и этого было достаточно. Он видел, как он сам и его жизнь, как весь мир ведом, упорядочен и осмыслен. Находил, что всё, в сущности, очень просто и можно жить легко, уютно. Наконец, он опамятовался и оторвал взгляд от окна, но долго ещё не покидало его ощущение бессмысленности...
       Я сажусь около будничной кошки... Проходит час, может быть, два... Лечь в постель. Не думать, не вспоминать. А чего вспоминать? Место, где растут цветы? Море или, может быть, рижское кафе и женщин на улицах? Нет, и это не так, я нигде не был и ничего не помню. Я всю жизнь сидел за столиком из Финляндии и записывал разные и не очень уж весёлые вещи.
       Молчал, смотрел, подняв брови на потолок. Разлеглась на облезлом диване скука как сука, я подошёл и рядом лёг плевать в потолок. Полежу почему полежу подумаю почему. Лёжа в постели, собираясь с мыслями, выкурить 2 папиросы и поразмыслить одновременно, достойна ли протёкшая ночь занесения в отроческие мои записки. Если всё-таки достойна - выкурить третью папиросу. Затем подняться с постели и послать заходящему солнцу воздушный поцелуй, дождаться ответного выражения чувств и, если такового не последует, выкурить четвёртую папиросу.
       И вдруг - точно озябнешь: сделается скушно. Скучища - хоть на лампочке повисни, раскачивай. Грызет лихо. Моя жизнь скучных детей осенних севера дней, пасмурных. Я скучаю, как все скучают... У этого парня проблема: он считает скуку Искусством. Людей со скуки даже рвёт подчас. В конце концов, скука - наиболее распространённая черта существования. В конце концов, день длиннее ночи. Возьмём какой-нибудь пример; возьмём молодую, скажем, девушку. Девушка смотрит на часы, или, лучше, она пусть спрашивает время и каждый раз говорит: - Без двадцати час? Большое спасибо. Она смотрит на белый крашенный подоконник, на нём что-то написано карандашом, она думает - может мне тоже что-нибудь написать?
       Весь день я искал одиночества, чтобы слушать тебя. Лежал, закрыв глаза. Я вспоминал тебя ужасно долго. Я вспоминал одно и то же. Ты приснилась зачем-то. Ты гудишь во мне, как орган в высокой церкви. Прости, память, может быть, есть вещи никому не интересные, может быть, я зря мучаюсь.
       (Мужчина встаёт, высыпает на землю кучку колорадских жуков, тщательно давит ногами и продолжает собирать дальше.)
       Бессмысленность начатого дня, смысл совершаемых действий не очень ясен, и я не знаю, зачем встаю. Остальное время я мучительно отсутствую.
       Скука понижает уровень духа, делает его поверхностным, бессвязным, подтачивает изнутри и приводит в расстройство. Стоит ей овладеть Вами, и она будет сопровождать Вас повсюду, как сопровождает меня с тех пор, как я себя помню. Я не могу припомнить момента, когда бы ее не было рядом, когда бы она не окружала меня со всех сторон, не витала в воздухе, не присутствовала бы в моих речах и в речах других людей, на моем лице и на всех других лицах. Она и маска, и субстанция, видимость и реальность. Я не могу представить себя ни скучающим, ни живым, ни мертвым. Она превратила меня в говоруна, стыдящегося своих речей, в теоретика для маразматиков и подростков, для пустых бабенок, для метафизических менопауз, в клоуна, в одержимого. Она пожирает жалкий ломтик бытия, выпавший на мою долю, оставляя мне крохи от него, и то лишь потому, что для ее работы нужна хоть какая-то материя. Небытие в действии, она наносит большой урон мозгам, сводя их к нагромождению разрозненных понятий. Нет таких идей, которым она не мешала бы связываться между собой, которые бы она не изолировала и не дробила до такой степени, что сознание низводится в конце концов до череды бессвязных моментов. Разорванные в клочья понятия, чувства, ощущения - таков результат ее действия. Святого она превращает в дилетанта, Геракла - в опустившегося бродягу. Это зло, простирающееся за пределы пространства; Вам нужно бежать от нее как можно дальше, потому что в противном случае от Вас можно ждать лишь безумных проектов, вроде тех, что рождаются у меня, когда скука всецело овладевает мной. Я начинаю тогда вынашивать какую-нибудь едкую мысль, способную прокрадываться в вещи, дезорганизуя их, пронзая их насквозь, начинаю думать о книге, слоги которой разрушали бы бумагу, уничтожали бы литературу и читателей, о книге, превратившейся в карнавал и апокалипсис словесности, в ультиматум словесной чуме.
       У всех ведь должны быть заботы. Канализационные трубы протягивают свои щупальца в наши квартиры. В штате Оклахома вкусная солома. По коридору лучше всего ездить на кровати или на бильярдном столе...
       Измученный жуткой неопределённостью дня, я заснул одетый на постели.
       Бабочка, залетевшая в комнату, где ей не выжить. Персиковая косточка, брошенная в снег, где ничего не вырастет из неё. Слова на ветер. Всему - своё место. Сизиф, который под вечер груз смысла - камень своей надежды - закатывает на своих плечах на жизнь в сон (там день не клонится к вечеру - взбирается!), чтобы ранним утром начать всё сначала. Вроде как река стекает вхолостую, а могла бы вертеть турбины. И есть только одно: усталость землекопа на склоне дней, когда заходит багровое солнце. Пойду и я за ним, и вот и всё, и больше ничего не надо ни спрашивать, ни говорить... Солнце на той стороне земли, засни снова, солнце на той стороне земли... По правде сказать, смысла в этом не больше, чем в мыльном пузыре и, значит, так же не нужно и не к чему, как твердый знак в азбуке глухонемых. Так, некоторые люди умеют шевелить ушами, хотя никакого практического эффекта это умение человеку не дает, а для животных - это один из факторов, способствующих лучшему восприятию звуков, что важно в борьбе за существование. Ведь всё это - как рыбке зонтик. Так же, как заслониться руками и крикнуть это пуле: вы ещё слышите своё смешное "не надо", а пуля - уже прожгла, уже вы корчитесь на полу. Слово "смысл" во всех его смыслах - это не так просто. Как мало смысла в искренних словах и чувства распростёртые смешны. Любое начинание, боюсь, оценивается по его результатам. Не раскрытые видом гребешки душистые смысла ломтики. И зараза бессмысленности перекидывается, обжигая мозг и ставя мат. А теперь все кончилось, и он не знает и никогда не узнает. "Ни-ко-гда", - мысленно, по слогам, произносит он, чтобы убедиться, что такое слово существует и имеет смысл.
       Тебе никогда не казалось, что ты вот-вот проснёшься, и всё начнётся с начала? Чувство это было похоже на воспоминание, но воспоминание чего? Казалось, что вспоминаешь то, чего никогда не было. Вот и сейчас - подошла к окну, на улице тысячи, тысячи огней, ездят машины, ходят люди. И мне кажется, что всё это уже бывшее, всё умерло, эти люди - мёртвые, будто я вижу то, что кончилось, а того, что происходит сейчас, когда стою и гляжу, - не вижу, но знаю, что всё кончилось.
       Потянулся ряд вялых, безобразных дней, один за другим утопающих в серой, зияющей бездне времени. Дни проходили за днями, один как другой, без всяких перемен. Обширная серия восходов и заходов. Дни чередовались днями с тем удручающим однообразием, которым так богата наша жизнь и так похожа на капель весною - кап, кап, кап... Настаёт завтра - всё то же, настаёт другое завтра - всё то же, утомительное повторение "Всегда Одно и То Же".
       Так все быстрее по черному диску (пластинки) чувствуя над собой иглу и переводишь дух между сменой иглы или диска. Покачиваешь качелью головы: опять эта шарманка.
       Ненавижу целый день дома сидеть и ждать, когда позвонит кто-нибудь. Когда одна остаюсь, такое ощущение, что тело как бы гниёт по чуть-чуть. Всё сгниет, разложится, и в конце останется только мутная зеленая лужа и в землю впитается. Останется одна одежда. Такое ощущение у меня, когда целый день сижу одна. Я мастурбирую по пять раз на дню, чтоб подкормить гниль внутри меня. Я мертва внутри, но мы устроим маскарад. Малыш, всё ужасно просто... Ну а те, все те, кто был со мной хоть раз, хотят меня ещё. Просто в конце начинаешь думать о начале. Я всегда буду помнить это, потому что всё было очень просто.
       Все одинаковые, хоть плачь, и всё такое серое - зима, лето, не важно. Почему все так похоже? Если это люди, то почему они всегда серые? Почему разговаривают одними словами? Почему они слушают одну музыку и кто её пишет такую, одинаковую до тошноты? Почему только в зеркале можно увидеть цвет собственных глаз?! Мне это непонятно, как ребёнку. Зачем они врут друг другу, зачем?! Никому другому я бы не сказала этого, - примут за жалобу, подумают, что недовольна жизнью. Я ощущаю себя живым существом, которое много плачет, существом, которое даже обязано плакать, потому что вроде бы счастье нужно выстрадать. Если всё будет, как было, едва ли я стану сюда приходить. Стечение взглядов в кем-то прожитом дне. Увядающий у окна ландыш. Должно быть, мне совсем плохо. Иногда лягу - и плачу, - жалко жизни, зачем прошла; как грустно и ненужно прожита, как коротка и бестолкова... И рыдала безумно, в отчаянной, нестерпимой муке, как могут только рыдать люди над потерянной жизнью, над чем-то большим, потерянным навсегда. Не нужно. Скажите только... - Она запнулась, подбирая слова. - Может быть, вы знаете, как поступить... когда... Когда что?
       И потом - признайтесь! - у вас конечно же часто бывает эдакое неуловимое настроение, даже не "неуловимое" - а... "несказанное"... да нет, не "несказанное"... ну да ччёрт с ним; одним словом - признайтесь, вы часто заявляете, что у вас... гм... настроение, не находящее, так сказать, выражения словесного... В состоянии не то грустной неопределенности, не то неопределенной грусти.
       - Да. В последнее время уже все не так. Временами на меня находит такое чувство, будто все, что я делала до сих пор, было неправильно, и мне страшно. Будто кругом - ночь, мне снится яркий сон, я вдруг просыпаюсь и какое-то время никак не могу понять, где же настоящая реальность. - Знаете, что? - Что? - Я совсем пустая. - Да ну? - Точно. Она закрыла глаза, и потекли слезы. Они лились и лились по ее щекам. Ее тело тихо задрожало. Он обнял ее и бережно прижал к себе. Но слезы течь не переставали. - Ну честно, совсем ничегошеньки, - уже позже сипло сказала она. - Чистая пустота. - Понимаю. - Что, правда? - Я в этом немного разбираюсь. - Что же мне делать? - Крепко уснуть. Проснешься - и, считай, все пройдет.
       Сон накрывает ее огромной мягкой волной, и слезы унимаются сами. За окном все светлее. Жизнерадостный лучик пробирается в щель жалюзи. Старое время сдается, отступая туда, откуда не возвращаются. Многие люди по привычке еще говорят вчерашними словами. Но смысл этих слов меняется в лучах нового солнца, требуя новых определений. И пусть эти новые слова проживут лишь до вечера, - без них нам не сдвинуться во времени и не сделать ни шагу вперед.
       Вечер смотрю немые фильмы в окнах противоположного дома окна окна и в каждом хочется пожить. Отчего полукруглые окна с освещёнными шторами всегда выглядят так, словно за ними живут счастливые люди, мирно, уютно?
       Меня успокаивает мысль, что все эти годы, трудные, бестолковые и ужасно длинные, - всё это только начало. Многие думают: это вся жизнь, а это начало, и всё еще будет совсем не так. Я подумала: кто же начинал счастливей? У лучших людей в прошлом - невесёлая молодость, а молодость, пока она есть, кажется бесконечной. И по её первоначальным огорчениям и бедам мы судим о жизни так далеко вперёд, что, конечно, жить в таком свинстве нет никакого желания. К счастью, всё не так. И мы такие маленькие, и жизнь такая большая, и так ей наплевать, что мы о ней думаем. Я мог бы очень долго говорить о жизни вообще, но это скучно. Перейдем к частностям. Вот моя жизнь, полная борьбы и непрерывного огня, служит пособием для младших школьников, которые, засыпая, думают о летних каникулах.
       Потому что если взглянуть на жизнь под определённым углом зрения, то нельзя не прийти к выводу, что она не так уж изменилась; от этого и дальше можно зайти. Бледный свет раннего утра я перечитывал Сен-Симона и нашёл одно небезлюбопытное для вас место. Мы должны дать самим себе отчёт в нашем бытии; следовательно, мы хотим также стать подлинными кормчими этого бытия и недопустить, чтобы наше существование было равносильно бессмысленной случайности. В отношении жизни нужно допустить некоторое дерзновение и риск, тем более, что в худшем, как и в лучшем случае мы все равно её потеряем. И чем случайнее - тем вернее.
       А как захворала она? Да известно-с: всё слёзы, слёзы, тоска... Знаешь, что я сегодня делала? Жила. Снова жила. Снова дышала. Снова очутилась на земле. У меня снова появились руки. И глаза, и губы... Каждодневное время стекает со стен. Чей это белый волос нашла я в гадательной книге?..
       Она была откровенна, бездумна и, не стесняясь, говорила всё, что чувствует, рядом с ней он казался себе жалким и суховатым. Искала, что ему купить и что принести, и что самой надеть, чтобы выглядеть счастливее. Она улыбнулась, и весь мир стал добрее.
       Потом уже слово за словом, потом разделяются голоса на мужской и женский. Говорили в темноте два голоса. Её, близкий, внимательный, чуткий, с лёгкими нотками особенного страха, каким бывает всегда голос женщины в темноте.
       Взаимодействие в виде поединка крабов на морском берегу, которые сначала вслепую нащупывают противника, а потом сцепляются в смертельной схватке; эта картина намеренно дополняется другой - образом ночных маяков, чьи лучи с трудом пробиваются друг к другу, чтобы в конце концов слиться в одно яркое сияние. Каждому любящему, будь то друг или любовник, известно, что любовь - это не только вспышка страсти, но также долгая и мучительная борьба во мраке за признание и окончательное примирение.
       Двигаясь в этом разрушенном мире на ощупь и в темноте, я никогда не знаю, как вести себя с людьми, которых нашли мои руки. Оставить их в покое? или пытаться знакомиться дальше, трогая пальцами лицо? Наверное, надо трогать. В конце концов, человек, если не хочет, всегда сам даст понять. Пусть это будет его выбор. Это все равно что твой собственный голос. Каким бы он ни был, ты миришься с ним и говоришь как можешь, ибо у тебя нет выбора.
       Почему-то раз в несколько месяцев со мной случается такое, что я еле доживаю до утра, мозги у меня всё-таки набекрень, что-то со мной не в порядке, помогите мне, помогите мне кто-нибудь, когда же я наконец умру, бедный ты мой возлюбленный, ты меня любишь, но не можешь мне помочь, мне никто не может помочь, вдали далеко в многоэтажке горит одно окно, мой милый, надо напиться, надо напиться; напиться это всегда пожалуйста и ты, и я.
       Если бы он вошел сейчас в эту дверь, я бросилась бы ему на шею. Мне бы хотелось, чтобы он долго - неделями - не выпускал мою руку из своей. Я хочу сказать, что теперь я думаю, что смогла бы любить его по-другому, так, как он хочет, чтобы его любили.
       
       Переводчик мрачных немецких баллад, полных неверия в спасительность борьбы с окружающим миром. Да ведь что ругать! Надобно на какой-то выход указать. Ты самоходная книга жалоб без предложений. Всю-то жизнь она что-то устраивала, над чем-то убивалась, а жизнь пустым-пустёшенька.
       Ч-чёрт те возьми, история - невесёлая. Незавидную роль разыграл он... Роковые страсти персонажей...
       Жизнь - смешная бессмыслица, смаковать ее. Всё что я узнал к этому моменту не имеет никакого значения. Не имеет никакого внутреннего смысла. Мир - жилище человека, скроенного по меркам человеческой потребности в смысле. Без смысла, без содержания, без цели.
       Давно успел охладеть я к добру и злу, не хочу быть катодом и анодом. Этакий сторонний наблюдатель, живущий, "добру и злу внимая равнодушно". Как-то легче живётся, как чувствуешь, что никому не обязан. Как далек я от вечного "так надо", "ты должен", "ты не должен"... прирождённые обязательства. В те мгновения, когда я - действительно я, мне близки все, мне понятно и дорого всё. Мне понятны вершины, я на них всходил, мне понятно низкое, я низко падал, мне понятно и то, что вне пределов высокого и низкого. Всех можно понять, если есть желание и время.
       Делание добра - нелёгкое искусство. Девочка, на мой вопрос: 'Почему добро лучше, чем зло?' ответила: 'Потому что оно лучше'. Всё действительное - разумно, но если ты начал спрашивать "зачем?", тебе лучше уйти... Ты не дома, если не знаешь, куда попал.
       
       Депрессняк в истории русского пессимизма занимает одно из первых мест на ряду причин предрасполагающих... Ставит человека перед лицом поломки его "автобиографического аттракциона", онтологической деструкции личности.
       В душу заползла так депрессия, что многое зачёркивалось в мире. Депрессант пульса в мягких лапах радости. Но каждый сидит в своей скорлупке, никто не хочет оказаться смешным или несчастным.
       Счастье подобно бабочке, чем больше ловишь его, тем больше оно ускользает. Но если перенести своё внимание на другие вещи, оно придёт и тихонько сядет вам на плечо - произносит Клэр фальшивым, исполненным синтетической бодрости голоском.
       В первой молодости моей, когда часто мял с девицами простыни, когда ещё не пил слёз из чаши бытия, я был мечтателем, на девушку похожий, я любил ласкать попеременно то мрачные, то радужные образы, которые рисовало мне беспокойное и жадное воображение. Прежде, давно, в лета моей юности, в лета невозвратно мелькнувшего детства мне было весело в первый раз... Писал стишки, соблазнял глупеньких женщин... Можешь протестовать, пожалуйста. Но что от этого мне осталось? одна усталость. Пойдём, скрипач, в открытый космос - такой у меня настрой. Взгляни, будь добр, в глаза мои суровые, взгляни, быть может, в последний раз - такова его философия. Пусть всмотрится в добродушную задумчивость коровы и научится ласково говорить с ней. Пессимизм - пониженная воля к жизни. Пусть и так, но главное, однако, в другом. Они правы в подробностях, но не в главном.
       Присутствие энтузиаста всегда было неприятно мне. Вообще чужое присутствие только злит. Но я стал образумливать себя. "Что за вздор, - говорил я себе, - нет никаких оснований, ничего нет и не было". Это не проповедь отчаяния, это - печальный совет жить достойно.
       Вы не можете не знать, что с некоторых пор между мною и тем, кого вы называете Существом, не всё ладится. И поэтому я посещаю бары.
       Над данной проблемой (которая и по сей день имеет раздражающий современников заряд провокативности) ломали голову многие и многие, из числа тех, кого принято называть "лучшими умами человечества". Как и при решении других задач такого класса (так называемые "проклятые вопросы") мнения разделились на диаметрально противоположные.
       Что же большее, чем жизнь? Иные люди, другие жизни? Те, о которых мы и представления не имеем - вообще не подозреваем, что они есть. Для чего служит прилагательное? Чем заняты одни герои, пока автор описывает других? Существует ли на свете хотя бы одно-единственное событие, о котором стоило бы рассказать? Осторожный ход мысли автора: Мысль - это мысль о мысли. Думающий менее реален чем его мысль.
       О, ты, в этой утлой ладье. Какова связь между названием и картиной? Нет никаких отношений у них. Утлая лодка несет безымянных людей по воде нескончаемо тёмной. Нет отношений между названием и картиной. Вначале приходит картина, а название после. Игроки карты сдают в крохотной лодке. Уснули они, и вокруг все темно. У картины нет никакого названия.
       Разве ты думаешь, что ты кому-то нужен? Самое печальное на свете - это знать, что люди не любят тебя. Но ничто - ни работа, ни женщины не изнуряют тела и души так, как изнуряют тоскливые думы. Думы о жизни тяжелее, чем сама жизнь. Но лучше про такие дела не думать... ничего не выдумаешь, а душу надорвёшь... Я давно убедился: стоит задуматься, и тотчас вспоминаешь что-нибудь грустное. Весёлое мигом обратится в печальное, если только долго застоишься перед ним, и тогда бог знает что взбредёт в голову; тогда совершенно оглушит, обалделой тряхнёшь головой. Если дураков заставить думать они придут в волнение, смутятся и найдут недобрый конец. Вон как день и ночь бегают, гоняясь друг за другом, вокруг земли, так и ты бегай от дум про жизнь, чтоб не разлюбить её. А задумаешься - разлюбишь, это всегда так бывает. Таких "призадумавшихся" людей много в русской жизни. "Укажи мне такую обитель, где бы русский мужик не стонал". Я знаю, что это от задумчивости, но не надо, чтобы все люди видели: вот юноша думает. Знаете, всё это в высшей степени гадательно, и я не особенно над этим ломаю голову. Корни знания горьки, а плоды его... - вершки. Пью за ваше здоровье, дружище, а вы выпейте за здоровье старого дуралея-идеалиста и пожелайте ему, чтобы он так идеалистом и умер. Он придвинулся ещё ближе ко мне и, с таким выражением, будто собирался рассказать что-то очень смешное, вполголоса сообщил секретно: 'У нас, на Руси, никто не знает, зачем он. Родился, жил, помер - как все! Но - зачем?' - (Пока я не знаю - зачем, я не могу ничего делать.)
       В маленьком человеке мы отчетливо чувствуем дыхание иных миров, откуда он только что пришёл. Впрочем, что за разница откуда ты родом и какого цвета у тебя кровь, главное, в какую землю ты упадёшь и на каком наречии скажешь своё последнее "прости".  - Человек в этой жизни должен хорошо знать две вещи: зачем живет и зачем умрёт.
       Расслабленность есть упадок духа, его иссякновение. Значит, меня совсем нет? Есть только душа, колеблемая в волнах эмоций, набегающих и откатывающихся: волна радости - волна грусти, волна умиления - волна недовольства, волна задумчивой погруженности в... - волна безрассудства... И всё непонятно: зачем и почему в такой, а не другой последовательности, с такой, а не другой продолжительностью?.. Самый страшный вопрос - "зачем?". Моя жена, француженка, иногда задает такие вопросы, когда мы, оставшись одни поздно ночью, разговариваем перед сном. И я слышу подобные вопросы от других.
       Да только всё это дрянь, не бойся, - прибавил он, хитро взглянув на меня, - всё вздор на свете!.. Натура - дура, судьба - индейка, а жизнь - копейка! После этого стоит ли труда жить? а всё живешь - из-за омерзительного холодка любопытства: ожидаешь чего-то нового... завтра... придёт кто-то... кто-нибудь... особенный... или случится что-нибудь. Однако, чем же нам скрасить ожидание... Хочется о своей жизни что-нибудь сболтнуть: задетый за живое, теперь я вечно с кем-то говорю. Но какое-то любопытство въедливое, дурное, всякий раз меня толкает и всё ещё спрашиваешь у ленивого хохла: "А всё-таки, почём же пшено?"
       Привет! Что нового в мире, друг? Скажи мне, кудесник, любимец богов, - что день грядущий мне готовит, что сбудется в жизни со мною? (Небо всегда и везде остается одним и тем же...)
       Может быть, в конце крёстного пути, если ты стал сверхправильным, героем по самозатыканию своей глотки, ты откинешь копыта в соответствии... Но это без гарантий... чуть-чуть менее вонючим в момент подыхания, чем рождаясь... и тогда ты опрокинешься в ночь немного меньше портя воздух, чем при рождении дня... Но только не возьми себе в голову! На большее не рассчитывай!.. Смотри! Не пускайся в рассуждения насчёт больших вещей! Чёрт знает как смешно и досадно! Пей, друже, пей за неудачу, разгони свою кровь, выжги тоску и плюнь на всё это дело. И давай-ка посидим, полюбуемся красивейшей в мире улицей, восславим этот мягкий - грудь женщины - вечер и хладнокровно плюнем отчаянию в морду. Он вдруг снова перешёл на шёпот. Глаза его странно округлились: "Запомните главное - жизнь коротка... И что бы с вами ни случилось - ничего не принимайте близко к сердцу. Немногое на свете долго бывает важным. Помни, нет большей беды, чем печаль. Всё на свете проходит и не стоит слёз. Можно сказать лишь который час. Остается пить чай с абрикосовым вареньем. Главное, чтобы жизнь продолжалась".
       Жизнь проходит. Надо в каждом дне ловить, определять хорошие черты сегодня, ростки завтрашнего, крупицы вчерашнего. Жизнь коротка - нарушай правила - прощай быстро - целуй медленно - люби искренно - смейся неудержимо . И никогда не сожалей о том, что заставило тебя улыбнуться. Хорошая жизнь - это не количественные показатели; хорошая жизнь - это позиция, это действие, это идея, это открытия, это поиски. Хорошую жизнь определяет хорошо сформированный стиль жизни вне зависимости от размера Вашего счета в банке. Стиль жизни, который дает Вам постоянное ощущение радости жизни. Стиль жизни, который стимулирует Ваше желание стать личностью с более глубокими ценностями и с более высокими достижениями.
       "...избегайте прямо говорить с Ним; чревато вступать в диспуты с пациентами" (из сна пациента д-ра Юнга) Если есть кто-нибудь заразный, так на него косятся, боятся заразиться да издохнуть!.. Мы все издохнем! И доколе жива душа твоя, так надо брать всё, что тебе нравится, пока жив ты! Я вот, к примеру, пью так просто! Нравится просто пить! Вот и пью!.. Лучшее средство от горестей и заразных заболеваний!..
       После беседы с ним замирают мои вопли и я перестаю скрежетать зубами. И всё абсолютно делается неважным... Одно из тех мгновений, когда краски распадаются, когда серая тень падает.
       Побеждён чувством безнадёжности и ролью бессилия; покончить... бесцветный голос. Место, где я нахожусь, есть рай, ибо рай - место бессилия.
       Вид он имел такой, будто всё ждал чего-то. Потухшее лицо, блеклое и почти без всякого выражения. Смертельно устал, - опять-таки уже очень давно, будто всю жизнь пересчитывал облака в небе - и всё не сдаюсь. Иной на моём бедственном месте давно бы уж плюнул.
       Определённо ты хочешь умереть молодым. Да, я беспременно помру молодым. (То, что он умер, ещё не доказывает, что он жил.) Некуда жить, вот и думаешь в голову. Гильотину на свою голову заказывали? ...В сущности... Мысль всегда требует уточнения - важно вовремя остановить её. А между тем, сущность всякой твари... вибрация, трепет. Невозможно уклониться от существования при помощи объяснений, его можно только выносить, любить или ненавидеть, обожать или бояться, принимая чередование блаженства и ужаса, отражающее сам ритм бытия, его вибрации, его диссонансы, его горькие или радостные исступления. Мысль не должна быть чёткой. В конце концов, восклицательный знак - только точка, подбросившая над собой другую.
       Ну да, понимаю. Ты - выше этого. Но, всё же, нажимающий на курок всегда лжёт. Как ни скромно занятое тобой место: если ты выбрал нечто, привлекающее других, это означает определённую вульгарность вкуса.
       "А всё-таки, это, брат, трусость, - закрыть книгу, не дочитав её до конца! Ведь в книге - твой обвинительный акт, в ней ты отрицаешься - понимаешь? Тебя отрицают со всем, что в тебе есть - с гуманизмом, социализмом, эстетикой, любовью, - всё это - чепуха по книге?" Будь прокляты те, кто бросает карты на стол, еще не посмотрев в них...
       На это уходит вся жизнь целиком. Но ты поймёшь, что сплетённая тобой паутина - паутина лжи, и, несмотря на любые успехи и чувство юмора, будешь презирать себя. Единственный способ для мальчишки против своего дурацкого жребия - это сойти с рельсов. Достойная (без истерики) смерть решать "что позволено" и "какой я капитан". Ощущение такое солнечной улицы без конца.
       - Не знаю. Я только помню - он не находил что сказать. Ну и не сказал ничего. Но однажды он позвонил ей, намекнув на новый абзац. Решение принято, он 'порывает со всем этим бредом' - так и сказал: 'Со всем этим бредом'. - С каким бредом, человече, с каким бредом? - кричала она в трубку. - Я ТЕБЯ ЛЮ, слышишь? С каким таким бредом? "У меня есть несколько очень серьёзных аргументов... - торопливо повторял он в телефонную трубку перед самым отлётом. - Стремительно кончаются жизни, подумать только! Выходит, всё зря? Какая боль, какое ужасное прозрение живет во мне сейчас. Все это было совершенно не нужно. Одна сплошная боль, её ничем не окупишь. Из неё ничто не может родиться. Всё напрасно. Всё впустую. Чем старше мир, тем это очевиднее. Бог - импотент. Он не может любить нас. Ненавидит, потому что бессилен любить. Вся эта подлость, эгоизм, ложь. Люди не признаются в этом. Слишком заняты: гребут и гребут под себя. Некогда заметить, что произошло замыкание и свет погас. Не видят тьмы и паучьего лика за сетью, не чувствуют, как липка паутина. Что она - всегда и везде, стоит только чуть поскрести тоненький слой счастья и добра.
       - Выходит, надо жить, не стоит умирать. Вот увидишь - всё сбудется, ведь недаром...
       - Конечно же недаром. Всё недаром. Да и к чему нам даром, Боже сохрани. Как своевременная жертва ферзя. Как в рисунке. Нельзя колебаться, ведя линию. Смелость и есть линия. Я всё как следует продумал.
       
       Эта оценка проистекала, вероятно, от того внимания, которое его литература уделяла таким "отталкивающим" параметрам человеческого бытия как одиночество, боль, страх, смерть и т.п. ...сказал уже в своих книгах - всех жалко, никто не виноват, все есть люди. Человек морально, психически - редко какой - способен справиться с напряжением жизни без отчаянья. Как, например, проявлялось его безумие в его страсти к схватыванию всех ужасных и гадких черт жизни!
       Необходимым условием для творческого развития является драматизм жизни самого творца. Итак, философская дискуссия о смерти. Первый вопрос, который может возникнуть здесь, есть вопрос о том, почему вообще он обращается к проблеме смерти и почему его обращение так часто и настойчиво. Как представляется, он сам отвечает на этот вопрос, когда рассуждает о том, что смерть есть единственная ситуация человеческого существования (или несуществования), в которой человек оказывается один на один с самим собой, когда, следовательно, его субъективность и индивидуальность проявляются (или должны проявится) в наибольшей степени, когда, следовательно, ответ на вопрос "что есть человек?" кажется возможным (или невозможным). Смерть есть единственная ситуация человеческого существования, в которой данный конкретный индивид оказывается незаменимым, когда он полностью идентифицируется с самим собой (в том смысле, что он не может передать свою смерть кому-то другому).
       Воодушевляющее чувство подлинно трагического, смелый пессимизм, не отвращающий от жизни, зовущий относится к жизни смелее, мужественнее. Научиться жить в этом раскачивающемся мире как в маленьком бедствии, сколь не были бы безумны судьбы его. Излагает суть в драматической форме, мотив трагической обречённости человеческой жизни... Мы постоянно находим у него слово "трагическое", которой звучит как лейтмотив, вроде того, как ребёнок повторяет впервые услышанное слово. Его речь некстати и обильно услащена... Такой человек играет со страданием - душа, отыскавшая неведомые древним источники нового и глубочайшего трагизма. Впрочем, всякая судьба трагична по-своему. Трагизм жизни вовсе не является чем-то непреодолимым, более того, сама идея трагического человека - переизбыток жизни.
       Настроения его пессимистичны, неустойчивы. Больше всего ему хотелось бы забыть о действительности. Его дневник за этот год полон безнадёжности и желчи. (Именно эта неспособность быть разочарованным и несёт в себе нечто предосудительное.) К чему ведёт этот фатализм? И почему ему был так приятен безысходный пессимизм.
       Меня пугал призрак долгой, пустой, бесцельной жизни, когда человек только ощущает весь гнёт своего существования и не годен уже ни на что. Все дороги ведут к разочарованию, из ниоткуда в никуда. - Позволь мне пойти с тобой... - Но мой путь в никуда. - Все пути ведут в никуда. - Но этот особенно. Мы все подобны облакам, которые налетают из ниоткуда и улетают в никуда.
       Удовольствие, получаемое при использовании средств для достижения цели, само становится целью. Витаминов в чае - как букв в алфавите, который не даст позабыть тебе цель твоего путешествия - точку "Б". По какой же странности судьбы некоторые из нас, достигая точки, где они могут принять какую-нибудь веру, отступают, чтобы следовать по пути, ведущему их лишь к самим себе, стало быть, никуда?
       Всё, что мы делали, было напрасно. Моя единственная, моя высшая цель пала, и у меня нет другой. По поводу задач, поставленных жизнью. Бьющая мимо цели, с её заботами, вызовом и пригвождением к ненужному; и неудачи в сей жизни, и напрасная смерть, тщетность всего лучшего на земле, негодность, нелепость, абсурдность... несчастная, никудышная, пропащая.
       Когда нам приходится выслушивать признания друга или какого-нибудь незнакомого человека, раскрытие его тайн повергает нас в изумление. Чем мы должны считать его мучения: драмой или фарсом? Это от начала до конца зависит от нашей благосклонности или от нашей раздраженности, продиктованной, например, усталостью. Поскольку любая судьба является всего лишь постоянно повторяющимся мотивом вокруг нескольких капелек крови, то только от нашего настроения зависит, принимать ли его страдания за праздное развлекательное зрелище или же увидеть в них предлог для сострадания. Кто видел - тот и скажет: "Ладно". Несвязный роман. Результат не может не быть ничтожным. Стыдясь перед самим собой смешного склада своей жизни, как быстро я обрастаю смыслами существо. Что же в мире неизменного?
       Если раньше, подобно остальным, он полагал необходимым куда-то двигаться, то теперь он знал, что куда-то - это все равно куда, так зачем двигаться вообще? Почему бы не припарковать машину, не заглушая мотор?
       Тем временем сама земля вращалась, и он знал, что она вращается, и что он вращается вместе с ней. Но движется ли она куда-нибудь? Он, несомненно, задавал себе этот вопрос и, вне всякого сомнения, отвечал на него так: земля никуда не движется. Тогда кто сказал, что мы должны куда-то двигаться? Он заинтересовался этим, а также тем, куда все направляют свои стопы, и, странная вещь, оказалось, что хотя все и движутся каждый к своей цели - никто не остановится и не задумается, что неизбежная цель для всех одна: могила. Живому человеческому сердцу суждено остановиться - вот и всё, что говорит моя прозорливость. Ну что, если человек был пущен на землю в виде какой-то наглой пробы, чтоб только посмотреть: уживётся ли подобное существо на земле или нет? Так как я любопытен, досуж и молодой, поэтому интересуюсь. Нелепо, и всё тут. Есть смысл, ай нет. Бог есть? Ну? Есть? Говори. Клянись небом, клянись землёю!
       Мир сотворён на авось, непрочен. - За всю жизнь не ручайтесь. Ведь, если звёзды зажигают - значит - это кому-нибудь нужно? Значит - кто-то хочет, чтобы они были? Ведь теперь тебе ничего? Не страшно? Да?! Что-то не так? - Всё не так. Всё делается неправильно (в мире, мол, господствует простота желаний). И потом, бесчеловечность всегда проще организовать, чем что-либо другое.
       Он чувствовал, что всё сомнительно и непродуманно. Иногда он жаловался и мне: "Не серьёзно всё. Мысли сами собой настраиваются на несерьёзный лад. Поминутно думаю: что за странная и страшная вещь наше существование. Страшней же всего то, что она проста, обыденна, с непонятной быстротой разменивается на мелочи. Всегда, после того как скользнёт такая мысль, жизнь становится темней и скучней". Чем сильнее жизнь испорчена, тем мы в ней неразличимей. Почему призрачна и беспросветна? ...и думал и думал бессвязно о том, что всё на этом свете условно, относительно и глупо. Одним словом, был не в духе и хандрил.
       ...то ни богатство, ни почёт, ни учёность не могут вывести личность из глубокого недовольства ничтожеством её бытия. Если ничтожна, не имеет цены и смысла наша смерть, то столь же ничтожна наша жизнь. ...только, что я не знаю, откуда я пришел сюда, в эту - сказать ли - мёртвую жизнь или живую смерть?
       Унаследовав традицию искусства абсурда и боли, он сделал следующий шаг: ночь началась не сегодня - она была всегда. Мир не одряхлел - дряблость его извечное состояние. Разложение - изначальное, постоянное, не подверженное переменам свойство человечества. Посреди смерти мы пребываем в жизни. Мир как хаос, балаган, фарс, бордель, бестиарий, бойня. История как необозримая панорама бессмысленности и анархии. Человек как непредсказуемость и неопределённость. Свойство видеть мир в его балаганном, сатирическом ракурсе. Действительность была бы тогда, как говорил Шекспир, сказкой, полной ярости и шума, рассказываемой идиотом.
       Сейчас мне всё тяжело и противно. Моё бы солнце потемнело. Ему было тягостно и ни о чём не думалось. Здесь надо создать идею, так как скептицизм не может быть целью. Высоко поднимаясь над ворчливо раздражёнными мыслями... Подготовить тот совершенный переворот в своем существе, достижение которого и образует собственно смысл жизни. Он не пал духом при виде действительности, не остался чужд пессимизма; напротив, доведя до последних пределов идею пессимистического жизнепонимания...
       И когда прошли первые дни острого отчаяния, подтвердив себе, что жизнь коротка, наука обширна, случай шаток, опыт обманчив и суждение затруднительно, хорошо знающий дьявольские нелепости жизни и готовый снова жить, он сформулирует в который раз главную положительную задачу, ведь сколь безутешной и бессмысленной становится жизнь без этого. Но, поскольку, надо как-то определиться, встать в мало-мальски учёный строй, подравняться, то принимаешь волевое решение и формулируешь кредо. И с течением времени его формулировки становились всё более точными и изысканными.
       А ведь я, признаться, подумал о вас печально. Станем жить да быть, заживём скромной и благопристойной жизнью; ни на одних часах стрелки не указывают, как жить.
       Его натура была ещё по-прежнему юношески восприимчивой, а возвращение к жизни совершалось быстро и радостно. Воодушевленный этим настроением, он лучше уясняет себе занимающую его проблему и яснее формулирует искомый им принцип. Постепенно жизнь приобретает иные оттенки; хочется смеяться и плакать одновременно. И повышенный эмоциональный накал. "Новая вещественность" наконец проникла в его труды. Через его холодноватые, чуть ли не инженерные фундаментально-онтологические описания теперь как бы пропускается экзистенциальный ток. Он начинает с того, что пытается распалить воображение своих слушателей. Тот, кто не ощутил жизнь как бремя - именно в этом смысле, - тот ничего не знает и о тайне присутствия, а значит, остаётся "чуждым тому внутреннему ужасу, который неотделим от всякой тайны и который только и придаёт присутствию его величие".
       Мне необходимо пофилософствовать в одиночестве обо всём происшедшем и сделать необходимые прогнозы в будущее. Никак не могу собраться с мыслями. То я занят, то они... Есть известная фраза о том, что нельзя быть абсолютно одиноким, вас всегда двое - ты и твоё одиночество. Запомни: момент, когда ты острее всего чувствуешь свое одиночество, это тот момент, когда нужнее всего побыть одному. Как ты знаешь, ничто не имеет предела. - Даже одиночество? - Даже одиночество. Чем дальше в него, тем дальше от него настоящего. Злая ирония жизни. Совершенно невесело...
       Но на фоне этой мелодичной надежды уже виднелись тёмные пятна. Иногда, уставая, он чувствовал себя в холодном облаке какой-то особенной, тревожной скуки. Раз, войдя в колею жизни, почти машинально наполнять её одним и тем же содержанием. Допуская, что зло можно победить лишь случайно. Люди, как правило, заняты поиском различного рода оснований. Однако, как на самом деле обстоят дела - всё равно. Ведь достаточно вызвать подозрение, а мнение уже есть. А сия галиматья лишь следствие... - отвечал он, лёжа лицом к стене. Стены - воплощенье возражений. Человек имеет обыкновение обнаруживать высокую цель и смысл в очевидно бессмысленной реальности. Для праздника толпе совсем не обязательна свобода. И если время 'прощает' их, делает ли оно это из великодушия или по необходимости? И вообще, не является ли великодушие необходимостью? Любовь свободы к рабству, данному в мясе, во плоти, на кости... Да и само слово рассудок, по всей видимости, происходит от слова суд. Всякий же судья несамостоятелен, поскольку судит не от себя, а руководствуясь законом, то есть тем, что выше него. Поскольку действительный мир нам именно дан, и именно как проблема; ничто не дано, а всё только задано. Отношение меньшего к большему: ибо дар всегда меньше дарителя и этим бьёт наверняка.
       До сих пор моя жизнь была устроена у меня так несерьёзно. Подчинение правилам и ежедневность из нас сделали то, что и нужно, - "добропорядочных граждан", следящих за чистотою зубов, наученных тяжких минут принимать подаяние, когда идёт их раздача, ибо это есть действие, - неуверенность и уготовленья беспечные, рассеиванье семян, бороздой искривлённых. Ведь как всё устроено если задуматься как всё задумано если устроится если не нравится значит не пуговица если не крутится зря не крути. Нет на земле неземного и мнимого, нет пешехода как щепка румяного. Многие спят в телогрейках и менее тысячи карт говорят о войне. Только любовь любопытная бабушка бегает в гольфах и Федор Михалыч Достоевский и тот не удержался бы и выпил рюмку "Киндзмараули" за здоровье толстого семипалатинского мальчика на скрипучем велосипеде. В Ленинграде и Самаре 17-19. В Вавилоне полночь. На западном фронте без перемен.
       Он признает только философию, занятую облегчением страданий, а вовсе не поисками истины. Однако, хотя буддизм, как, впрочем, и вообще вся индийская философия, и оказывал на него анестезирующее действие - даже тормозил его писательскую деятельность, делал ее не столь необходимой, - хотя порой ему и казалось, что он буддист, по зрелом размышлении он приходил к выводу, что все обстоит совсем не так просто, ибо "невозможно достигнуть невозмутимости человеку неистовому".
       Его вкусы очень просты - еда, вино, женщины и книги.
       Были разные мелкие обстоятельства, указывающие на это. Проходит несколько недель. Чем объясняется более грустный тон его писем? Почему он более не пишет о своей интерпелляции, или он о ней больше не думает? Ощущение разлада в душе. На смену радостному подъёму явилось состояние безразличия и пресыщенности. Может быть он и перемог своё отвращение, если б была в виду цель, которая оправдывала бы и искупала усилия, но именно цели-то и не было. Мы, конечно, все хорошо знаем, что именно относительно этого условия дело обстоит весьма постыдно.
       Глубоким отчаянием вызван рассказ о... Знаете, когда идёшь тёмною ночью по лесу и если в это время вдали светит огонёк, то не замечаешь ни утомления, ни потёмок, ни колючих веток, которые бьют тебя по лицу. Во всяком деле надо посмотреть, каков его конец.
       Это слабый человек, без определённой цели. В ожидании горькой капли последнего разочарования, пора было вырвать из своего сердца последнюю надежду, которая умирает легко в газовой камере надежд. (Мне же нечем тогда будет жить.) Возможно ли искать смысл в бессмысленном? Есть ли смысл жить без смысла? Старинное правило гласит: чем чётче и непреклоннее мы формулируем тезис, тем неумолимей он требует своего антитезиса. Весело затмится всякое понятие о сущности вещей. А куда иначе жизнь девать? Некуда. Вы всё равно не знаете, что с этими жизнями делать - махните рукой.
       Я сидел под обаянием жизни без цели, я сидел в ожидании и я не ждал ничего. Суть учения находится в самом учении, так же, как и смысл жизни - в жизни, вода реки - в реке, а сердце человека - в человеке. Смысл жизни в том, на что она потрачена. А дело, которому человек служит, слишком недолговечно. Этот запутанный клубок скользящих и ускользающих смыслов; обнять в отвлечённых понятиях весь мир. Всё казалось абстрактным, мир давил своей бессмысленностью.
       Что, если правда в наши дни (и с каждым днём все больше) жизнь - самодостаточное действо. Это жизнь, и мы её живем. Эмерсон говорит: "Жизнь - это мысли, приходящие в течение дня". "Не стоит жить, не размышляя" - Сократ. Считать эпиграфом.
       Всё было грустно и звучало, как колыбельная песнь матери, не имеющей надежд на счастье своего сына. Похоже было на знак надежды перед концом света, на какое-то желание, ещё не ведающее, что оно напрасно, на счастье, родившееся, чтобы сразу умереть.
       Вялое бормотание: суть жизни в том... Достаточно десяти секунд, чтобы всё уразуметь. Самое главное на свете это дух - звенящая свобода. Всё есть тёплое дыхание, живое. В жизни нет другого смысла, кроме того, какой человек сам придаёт ей. Единственный смысл жизни - наделать как можно больше дел. Всё есть и не есть. "Трям..." - вот самое лучшее объяснение сути бытия. Вот это - точно. Проще - некуда... Добавить больше нечего, да и не нужно. Мдэс... Стоило ли, право, делать умное лицо и произносить "кгхм"... Вот так всё должно быть. Чудесно...
       Грустно и радостно трогала мысль о весне. И жить ещё хотелось - жить, ждать весны, жить, покоряясь судьбе, и делать какое угодно дело... Вам это ново, потому что вы никогда не думали об этом. Не все вмещают слово сие: но кому дано. Кто может вместить, да вместит, кто хочет, тот поймёт смысл этих тайных слов, не ощутит вкус смерти. Это можно понимать или не понимать. Объяснять тут нечего. В ответ ему все люди насмешливо улыбнулись, хотя не все они были идиотами. И когда они скажут - мы ничего не видим, ты в ответ промолчи: вам и не должно. И тем самым выявить скрытый зловещий смысл, обессмыслив сущность самой жизни. Овцу принесут в жертву, спасутся только избранные блохи.
       Всё в жизни казалось мне преступлением. Я думал, что семейные обязанности наполнят мою жизнь и помирят меня с ней. (Внешняя сторона жизни не давалась ему, его предприятия не шли.)
       А оставшись один, читал Евангелие, искал утешение, но не находил, вспоминал книги про неудачников, разнесчастных горемык, повсюду лишних. Но читая их и перечитывая, он стал наслаждаться именно этим болезненным ощущением, словно ему нашёптывали - забыться, обессилеть, расточить, что-то драгоценное, затосковать по тому, чего никогда не бывает. Того, кто прячет проигравшие глаза.
       Я даже (почему "даже"?) не умею жить. Об себе я так понимаю, что я преждевременно износившийся, пропащий, так себе человек и больше ничего. Жизнь свою в корову превратил, то есть изуродовал. Сбитая с винтов, она текла у него, как течёт хроническая болезнь. Несчастный, раненый жизнью человек. Жил неважно, стараясь устроиться как можно уединённее и скучнее. Жизнь надо устроить проще, тогда она будет милосерднее к людям... Жизнь должна быть любима.
       Казалось, что нужно что-то вспомнить, сообразить или просто лечь и выспаться как следует.
       Я - пёс бездомный, короткохвостый, а народ состоит из цепных собак, на хвосте каждого репья много: жёны, дети, гармошки, калошки. И каждая собачка обожает свою конуру. Не укуси, сделай милость. Вы удивитесь, узнав, что они поступают так лишь из-за своей несколько странной позиции по отношению к своим недругам. Я сейчас поясню.
       Нет, скажи ты мне... почему я не могу быть покоен? Почему люди живут и ничего себе, занимаются своим делом, имеют жён, детей и всё прочее?.. И всегда у них есть охота делать то, другое, некоторые дела. А я - не могу. Тошно. Почему мне тошно? Э-э-эх, эхма! А потому что потому. Так и надо: ходи и смотри, насмотрелся, ляг и умирай - вот и всё. Отзвонил - и с колокольни долой! Соблюдай осторожность, эти скандалы не для нас; будь человеком независимым, ни туда, ни сюда. Это шум для дураков, а твоё дело умное: поел, попил, полюбил да помер. На остальное - плюй с горы. Все так: родятся, поживут, умирают. "Всякая натуральная вещь дотоль растёт, пока в своё обыкновенное совершенство не придёт; а достигши своей зрелости, убывает". Детей родить да убить себе подобного... Устать ходить, ткнуться носом в землю. Монетку в копилку, цветок на могилку. Господи, спаси и помилуй, вынеси меня отсюда! Прости мя, господи, научи мя, что творити! Поруководи меня. Не дарящий нам никаких посулов, всё ж туда направь Свой фонарик, Боже.
       И всё та же ржавчина недоумения и яд дум разъедали его, рождённого к его несчастью ещё и с чутким сердцем. "Я всё-таки не понимаю, - ты красивая, прелестная, добрая. Таких, как ты, я больше не знаю. Но почему ты несчастлива? Всегда у тебя грустные глаза". "Сердце, должно быть, несчастливое. Я об этом сама думаю всё время. Должно быть, когда у человека есть всё, - тогда он по-настоящему и несчастлив".
       Не хуже всякого маленького человека знает он, как можно взять жизнь с лёгкой стороны и как мягка постель, в которой он мог бы растянуться, если бы стал обходиться с собой и с своими ближними прилично и на обычный лад; ведь все людские порядки устроены так, чтобы постоянно рассеивать мысли и не ощущать жизни.
       Если вы пришли взаимодействовать со мной, взаимодействуйте. Когда люди имеют мнения, они обмениваются ими; когда люди не имеют мнений, они обмениваются отсутствием мнений. Один идёт к ближнему, потому что ищет себя, а другой - потому что хотел бы потерять себя. А тут человек без толку пропадает, ведь угрязает. Как в трясине, символом чего является тающая, угасающая свеча в тёмной келье. Ты... пожалей меня! Несладко живу... волчья жизнь - мало радует. Если соль теряет вкус, чем тогда солить? - Всё, что нельзя изменить необходимо перетерпеть. Христос терпел и нам велел... На одну чашу кладут его радости, на другую - печали, он умирает, когда печали перевесят... Но ничто, ничто не радует. И это очень тащит руль.
       Погудим не на трубе, на самих себе, на самих себя смотря, даже несмотря на малоприятный вид кляуз и обид, в середине сентября прогудим зазря. Ходить по дому в дырявых тапках, думать о ничтожном, но что с того? Зачем всё это лезет мне в голову? Опять эта проклятая раздвоенность - делаешь одно, думаешь о другом. Вот ты говоришь - читаю книгу и вдруг бросаю её и без движения лежу подряд несколько часов...
       'Да, не дури!' - отрывал он коротенькие мысли от быстро вертевшегося клубка. Чёрт возьми, - растерянно и нерешительно пробормотал он. "Но что же делать теперь? - спросил он себя. "Так вот как" - снова проговорил он мрачно. Прошёлся несколько раз по комнате, и, когда сел на прежнее место - лицо у него было чужое, суровое и несколько надменное. С этим надо покончить, так или иначе... И продолжительное озлобление делает их отчаяние... Немного злой и насмешливый, с несколько издевательской интонацией, горько усмехнувшись: смеясь над людьми кого ты радуешь? Истерический дребезжащий смех, рвущий нервы человека, не нуждающегося в сочувствии.
       Сердито раздевался и кидал одежду, вздыхал осатанело. Сердито взглянул на часы и довольно свирепо сплюнул, с ядовитым весельем. И ты пытаешься желток взбивать рассерженною ложкой. Он побелел, он изнемог. И, всё-таки, ещё немножко. Не достаточно быть счастливым самому, нужно, чтоб другие не были. - Не нервничайте, больной. По-моему, ты должен быть добрей. Все мы в сущности своей добры.
       Ему не хватает органического чутья. Он от него отворачивается, он его боится, он делает свою жизнь все более и более остервенелой. Он рвется к смерти резкими рывками той самой материи, которой ему всё мало... Самый хитрый, самый жестокий тот, кто выигрывает в эту игру; в конечном счёте получает на руки только большее оружие, чтобы больше убивать других, себя.
       "Ничто из того, что со мной случается, ко мне не относится, это не мое", - говорит наше "Я", когда убеждает себя, что само оно не отсюда, что ошиблось миром и что альтернативой безучастности может быть только ложь. Настолько велико его ослепление, что он и представить себе не может, что можно выбрать путь каких-то иных заблуждений, кроме того, который выбрал он. Не имея даже передышки, необходимой для самоиронии, которую неизбежно вызвал бы взгляд, брошенный на свою судьбу, он тем самым лишается всякой возможности влиять на самого себя. И от этого делается особенно опасным для других. Пусть это будет понято как можно глубже: только больные люди разрушительны.
       По крайней мере, вы знаете, чего хотите. А это почти одно и то же. Одностороннее блаженство... Я знаю также, что, по оценке философа, это суждение стоит дёшево. Но ещё дешевле и смешнее оно с какой-то другой, не высказанной с достаточной ясностью, но общепринятой точки зрения.
       Знать то, что в детских книжках знают старые бородатые волшебники или мудрецы.
       Не знаю, - созналась я. - Может быть, потому, что все, что касается загадки жизни, всегда очаровывало меня. Я всегда чувствовала волнение, когда слушала выступление какого-нибудь писателя или ученого или читала книгу с философским подтекстом. Мне казалось, что вот сейчас что-нибудь откроется, что даст на все ответ, и все разом встанет на свои места и не надо больше будет спрашивать себя, как? почему? и что дальше? Мне всегда казалось, что существует лишь один главный вопрос, а все остальные, может быть, тоже важные, но второстепенные. Знаешь, как в научной фантастике физики пытаются найти единственную формулу построения мира...
       Ему казалось, что он открыл какую-то последнюю, ужасную правду жизни, свою правду, которой не могли и не могут понять другие люди. Которых ум не смеет трогать, но тайный ход событий позволяет посмотреть. Сон о самом главном. Слова, произнесённые в нём, за которые нельзя быть ответственным. Сперва боишься признать это вслух: в общем-то, мы все стараемся быть поприятней людям.
       И меня затянуло в водоворот с такой быстротой, что когда я наконец вынырнул на поверхность, то не мог уже узнать мир. Пытаясь собрать себя в кучку, бедный мой маленький книголюб, смешанная кровь, вся твоя путаная жизнь. Мой белый божественный мозг. Всё сходится, мне страшно. Может быть, и в нас, и на земле, и на небе страшно только одно - то, что не высказано вслух. Мы обретём спокойствие не раньше, чем раз навсегда выскажем всё; тогда наконец наступит тишина, и мы перестанем бояться молчать. Так когда-нибудь и будет. Значит, время всё терпит, и ты всё готовишься рассказать, как попало, то, что знаешь на свете один. Каждая мелочь обретает ценность, когда главное утрачивает смысл. Боже мой, как же всё это архаично-серьёзно. При одной мысли об этом душа становится одинокой и бесконечной. Подумав так, я вдруг потерял способность что-то говорить. Рыбы не думают, рыбы - знают.
       Ей приснилось, что она работает в библиотеке и слышит, как кто-то кому-то говорит: 'Всё, связанное с дзеном, - чепуха!' Она улыбнулась про себя, сознавая: дзен слишком прост, чтобы иметь для них смысл. Но Дао, которое может быть выражено словами, - как она всё ещё помнила, - не может быть настоящим Дао. Все его антипатии глубоко продуманы; отчаяние его укрощено и как бы даже выдумано задним числом. Мы атакуем, и мы защищаемся; следовательно, нам знакомы только внешние проявления дао. Нельзя быть одновременно и нормальным, и живым. И его щёки коснулись крылышек "той, что раскрывает секреты". Ты в скобках сидишь, как в засаде, судорожность секрета неописуема. Будь аккуратнее, не открывай своего секрета, не выходи из-за скобок. В сказках обман, но нет худа без добра, сказала лиса, зато ты попал в страну дураков. И всякий отступник от слякотных лет и есть безрассудник, проникший в секрет. Ответ унижает постановку вопроса. Мир не объясняет, зачем, и тем хорош. Ибо каждый может привнести в него свой собственный сокровенный смысл... Я это знаю, и вот почему я не схожу с ума. У меня в запасе разговоров на двадцать лет вперед, пока я не повстречаюсь с подходящим человеком, которого сотворю сам, когда, скажем так, наступит удобный момент. Ибо всё вышеизложенное рано или поздно должно прийти в голову любому человеку. В такие дни вы чувствуете: вы правы. В эту пору неважно, что вам чего-то не досталось. В эту пору ваш взгляд отстаёт от жеста. А все здесь так и живут, притиснутые друг к другу. Удовольствие хотя бы только в том, чтобы просто знать, что стоит траты времени, а что нет. Не важно, что это твоё знание не заметно в поступках и с виду ты живешь так же, как они. Только они оказались избавленными от пошлого наваждения быть полезными. В разговорах о смерти место играет всё большую роль, чем время. И ты почувствуешь, - только почувствуешь, но никогда не поймешь.
       - Любая причина или логическое заключение, с помощью которых можешь невероятно легко все объяснить, - наверняка западня. Знаю по собственному опыту. Кто-то сказал: "Лучше вовсе не объяснять того, что можно объяснить с помощью одной-единственной книги". То есть я просто хочу сказать, чтобы ты не спешила так легко делать выводы. - Я запомню, - сказала она. И тут внезапно связь оборвалась.
       Лишь забыв сложное поймёшь простое... или наоборот?.. Выздоровеешь... Всё будет опять хорошо... как раньше... Помнит ли целое роль частиц? Или, как сказал бы Гегель: "История, развертывающаяся перед нами, есть история отыскания мыслью самой себя". "Подумай только, - говорил я себе, - чтобы освободиться от власти неведомого, чтобы доказать себе, что не веришь в него, ты принимаешь его очарование". Не человек обладает знанием, но знание обладает человеком.
       Они вруньи, кашлюньи, лакомки, ротозейки, потому что истина оскотинивает и снедает их. Так мы и сидели, морально и физически шпионя друг за другом, когда в квартиру позвонили и в комнату сразу же, без паузы, ввалились четыре женщины, намазанные, рыжие, дебелые - сплошное мясо, драгоценности и фамильярность.
       Я должен бы быть в покое. Я ведь понял. Ведь говорил же кто-то из этих, что спасение наступает, когда достигнуто полное понимание? Я все понял. И я должен бы быть в покое. Кто говорил, что покой рождается из созерцания порядка, из порядка познанного, давшего радость, реализованного без остатка, что это радость, триумф, прекращение усилия? Все мне ясно, проадрачио, и око почиет на всем и "а каждой части, и видит, как части споспешествуяот целому, и проимцавт сердцевину, где течет лимфа, где дыхание, где корень всех "почему"... Я должен бы быть изнурен покоем. Из окна кабинета дядюшки я смотрю на холмы и на край лунного диска, начинающего восход, рассказывающий историю медаленных сонливых ворочаний матери земли, которая, позевывая и потягиваясь, лепила слоеные пироги "синеющих планов в угрюмом сиянии сотни вулканов", этим стишкам Дзанеллы обучают в школе. Никакого глубинного управления подземными токами. Земля периодически пробуждалась от спячки и замещала одну поверхность другой. Где прежде щипали травку трилобиты, диаманты. Где прежде почковались диаманты, лозы. Это логика морены, лавины, провала. Смещения одного камушка довольно, случайности, чтобы камень покатился ниже, оставил по себе пустоту (отсюда разговор о horror vacui!), другой спешит заполнить пустое место, третий летит за ним. Все на поверхности. Поверхности на поверхности на поверхности. Мудрость Земли. Мудрость Лии. Пропасть - засасывание плоскости. Как можно обожать засасывание? Но почему-то от понимания покой ко мне не приходит. За что любить Фатум, если он убивает тебя так же, как Провидение или Заговор Архонтов? Может быть, я всё еще не до конца всё понял, мне не хватает связывающего звена, интервала. Где я читал, что в заключительное мгновенье, когда жизнь, поверхность на поверхности, напитывается опытом, тебе все становится известно, и тайна и власть и слава, и зачем ты рожден, и почему умираешь, и как все могло бы произойти совершенно иначе? Ты умудрен. Но высшая мудрость, в это мгновение, состоит в том, чтобы знать, что ты узнаешь все на свете слишком поздно. Все становится понятно тогда, когда нечего понимать.
       Я сейчас знаю, каковы Законы Царства, бедного, отчаявшегося, расхристанного Мальхута, куда укрылась Мудрость, пробираючись ощупью, чтобы отыскать свою утраченную ясность. Истина Мальхута, единственная истина, сияющая в ночи сефирот, это та Мудрость, которая нагой открывается в Мальхуте, и открывает, что ее тайна состоит в том, чтобы не бывать, если только не на мгновенье, и вдобавок не на последнее. Потом за тобой начнут Другие. А с Другими и одержимцы, будут искать бездн, где укрывается тайна, которая есть их безумие. В осточертевшей, тягостной игре. Пойми, что всё мешает.
       
       До чего ж всё гнусно, и гадко, без конца гадко. Не смотри, что на небе солнце величественно. Издыхать надо... Жить - дьявол - жить нельзя... И как быстро подытожилась жизнь! Так сыро, так темно, так скоро прошла... Ничего не значит вся. Всё, дружок, бестолково.
       И как не вспомнить симпатичного идеалиста, который возражал своему слишком осторожному предшественнику, указывая на то, что страх впасть в заблуждение тоже есть заблуждение. Разве точно известно, спрашивал он, что именно мы открываем мир? Разве не может быть так, что это мир открывает себя нам? Не познаем ли мы только потому, что познают нас? Мы способны думать о Боге, а что если мы сами суть мысли Бога?
       Включи телевизор, чтобы в сто семьдесят восемь тысячный раз услышать: дети любят фрукты. А если долго вглядываешься в бездну, говорил Ницше, то и она начинает в тебя вглядываться. Не только ты смотришь в телевизор, но и телевизор смотрит в тебя.
       Мы ещё не решились заговорить об этом, но уже переулки кривятся и зеркало по утрам, кивая мыслям, норовит плюнуть в лицо. Он напряжённо и с унынием думал о том, как много берёт жизнь за те ничтожные или весьма обыкновенные блага, какие она может дать человеку. Быть так слепо и бешено привязанным к жизни без всякого высшего вознаграждения с её стороны, не иметь даже и отдалённого знания о том, почему и за что терпишь это наказание, а, напротив, с ужасающей страстью бессмысленно жаждать его, как какого-то счастья. Да неужели же весь смысл, вся заслуга жизни в том только и должны выразиться, чтобы... "Если кувшина воды достаточно, чтобы утолить мою жажду, зачем мне целое озеро?" - Из милости живёшь - не забудь! Ты подумай только... Сам видишь, к чему всё идёт. И зачем вообще понадобилось поднимать этот разговор?
       Жизнь, на мой ничтожный взгляд, устроена проще, обидней и не для интеллигентов. Живу, как будто опpавдываюсь. Интеллигентность - это чувство вины за свои достоинства. И я бы поставил точку, если бы ни одно но. В жизненной среде, дестабилизированной в духовном и материальном смыслах, величайшим идеалом является присутствие духа. Присутствие духа - это чутьё на благоприятные шансы. Мы живём существующими представлениями, строя планы по принципу: "должно быть так..." или: "так бывает...", наивно забывая о том, что своей природой давно опровергаем сформированные до нас представления и открываем жизнь заново. Хотя... хотя... в моей жизни были перспективы. Перспективы. Более омерзительного слова нет в языке. Прогулка по кладбищу. Все, старые и молодые, строили планы. Теперь больше не строят. Под впечатлением увиденного, как разумный человек, даю себе клятву никогда не строить собственных планов. Несомненно полезная прогулка. Кладбище ночью не то же что кладбище днем. Ночью на кладбище медлительность тайная мнительность членораздельность тут же зачеркиваются каким-нибудь чиркнувшим звуком одним. Днем ты на кладбище ходишь как будто случайный прохожий. Будто бы ты постороннее здесь абсолютно чужое лицо. А ночью на кладбище всяк тебе смотрит в лицо, пальцами тычет куда-то в лицо или хуже. Хуже чем кладбище ночью в раскисшем уже октябре, трудно придумать себе развлечение то есть страшного нет ничего так грязища по пояс холод и чьи-то нелепые рожи абсолютно не нужные в общем ни мне ни тебе.
       Решительно скажу, по моему окончательному мнению, что как жизнь не люби, она всё равно тебя бросит. Это - до непристойности верно. Недаром среди рецептов долгой и счастливой жизни... чувство любви к людям и миру. Страх перед смертью - это горячий уголь счастья жизни. Теперь далее. Докладываю же вам. Имени своего не называю по причине, которая станет ясна из дальнейшего. Не знаю, как начать, чтобы это вышло не так бессовестно. Говорю это не для утешения, не для ободрения, но как непреложность. Я видел эту жизнь без прикрас, я знаю мир к собственному моему огорчению. Можете меня цитировать. Человек гадок, и человек ничего стоящего и делать не делает и знать не знает. Жизнь - дрянцо! Я презираю жизнь. Всё это чертовщина. Жутко и отвратно. Наш бедственный мир отвратителен, мучителен, он жесток. Порою мне не хочется больше жить, что я несколько раз даже примеривался повеситься... Ах, убежать бы далеко, далеко!
       Там где умирает гусеница рождается бабочка... В природе из мерзкой гусеницы выходит прелестная бабочка, а вот у людей наоборот: из прелестной бабочки выходит мерзкая гусеница - всё начинается тупостью новорождённого. Жизнь одних основана на смерти других. И чем больше смерти, тем полнее бытие оставшихся в живых. Человек, как в библейские времена, желает жены ближнего, осла его и всякого скота его. Можно ли надеяться когда-нибудь облагородить человечество? (Кто ты есть, человек ли, или кто хуже?) Все формы жизни есть приспособленье. Безнадёжное цепляние, подающее пустые надежды.
       Судьба вроде напёрсточника, - продолжал он, - сулит выигрыш, а под каждой скорлупкой у неё пустота... Наконец, как бы отомстив человеку за то, что он осмелился жить, безжалостная сила умерщвляет его. И махать косой не устаёт. Шантаж, конечно, знатный и действенный. Мало того, что нужно жить, ежемесячно надо ещё и платить за это. Жизнь, которой, как дареной вещи, не смотрят в пасть, обнажает зубы при каждой встрече.
       Так из чего же хлопотать? Как может человек не видеть этого и жить - вот что удивительно! Можно жить только, покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что всё это - только обман, и глупый обман! Вот именно, что ничего даже нет смешного и остроумного, а просто - жестоко и глупо.
       Обратимся к природе: никто не понимает её целей, а между тем все существа служат им. ...Заставляя искать цели - а никогда человек не найдёт того, чего он ищет - гласит злое правило природы. И небольшая плата, наконец. Такая грустная развязка бросает тень сомнения на серьёзный характер предшествовавшей ей жизни. Ведь в конечном итоге все эти увертки и обходные маневры объясняются грубой простотой события.
       Они не способны тронуть сердце, не причинив ему боль. Бесконечная смена боли и наслаждения. Боль не объяснить никому. И зачем так надо? Немилосердной природе князь - не указ... Но боль это необходимое условие любой эволюции.
       Муха усваивается стрекозой, а человек - чертополохом. Землю, как огород, заселяют в два этажа: живые - вершки, мёртвые - корешки. И на всё на это светит солнышко. Стыдно глядеть на такое. Вот ужасные последствия дарвинизма, с которыми я, между прочим, согласен.
       Какая тут вся здешняя жизнь? Тоска одна, канитель; не живёшь, а гниёшь. Зло есть несоответствие между бытием и долженствованием. Всё обстоит таким образом: делать нечего на земле, и все ужасно скучают. Они могли бы придумать что-нибудь получше. Такая глупая затея. В общем, можно было и не приходить. Сначала живут по одному, постепенно сатанея. Потом нужно жить с кем-то и тоже сатанеть. Стоит вам уехать, как появляется другой и ложится на вашу кровать. Вот и всё. Личность - это продукт общества, которое формирует её по своему образу и подобию. Плохое общество угнетает развитие врождённого потенциала человека. Конечно, условия и ограничения противоречат свободе в её вульгарном смысле...
       Что же ты, нечестивый, делаешь здесь, в обители детей, лунатиков, идолов и тех, кто не сделал ни добра, ни зла? Скажите же голосом совести: насколько уместно и не слишком ли отвратительно... - вот она повестка дня. Обычно смущаются слабые умы. ...негласно табуированы: считаются неприятными и тяжёлыми. Обычно отделываются бодряческим: 'все умрём'. Исключая разве что очень уж эмпатичных натур.
       Жить на такой планете - только терять время. Как только терпят бабы? Цапля опускается на мусорную кучу. Душа чует предназначенную ей от века меру счастья, когда думает о своём подлинном освобождении, - того счастья, достигнуть которого никто не может ей помочь.
       От мифа не убежишь: если ты сам не построишь свой миф, придут другие и заставят тебя служить своему. Они крадут твою сказку, не придумывая своей... Единственная жизнь, которую стоит прожить - волшебная. Если мы не будем обманывать самих себя, нас немедленно обманут другие. Пейзажи кусающейся лжи. Свет же наполнен не тайнами, а писком в ушах. Расплачивайтесь с планетой её же монетой. Словом, полная анархия, и в ковчеге я, маразматический Ной. И будет вот чего: красивый конец. ...Твою же мать! Уместно здесь сказать! Давно пора!.. Всё это законно до крови!.. Жизнь - сплошное занудство, и только. "Дерьмовая жизнь" - подытожил он ещё раз.
       Трудно вынести суждение о бунте ангела, менее других склонного к философии, не привнося в него сочувствия, изумления и порицания. Вселенной правит несправедливость. Все, что в ней строится, и все, что в ней рушится, несет на себе отпечаток какой-то нечистой хрупкости, как будто материя представляет собой плод некоего скандала в лоне небытия. Всякое существо подпитывается агонией другого существа. Мгновения, словно вампиры, набрасываются на анемию времени. Мир представляет собой вместилище рыданий... На этой бойне скрестить руки или обнажить шпагу - поступки одинаково тщетные. Даже самому неистовому неистовству не под силу ни потрясти пространство, ни облагородить души. Триумфы чередуются с поражениями, повинуясь неведомому закону, имя которому судьба, - имя, к которому мы обращаемся, когда оказываемся несостоятельными в философском смысле и когда наше пребывание на этом свете или на каком-либо ином свете кажется нам безвыходным, подобным неразумному и незаслуженному проклятью. Судьба - излюбленное слово в словаре побежденных... Жаждущие назвать по имени непоправимое, мы ищем утешения в словотворчестве, в четких определениях, подвешенных над нашими катастрофами. Слова милосердны; их хрупкая реальность обманывает нас и утешает... Ибо следовать за их коллегой на этом свете означает низвергнуться еще ниже, тогда как людская несправедливость подражает божественной несправедливости и любой бунт противопоставляет душу бесконечному и разбивает ее об него? Нас увлекает вихрь, разбушевавшийся на заре времен, а если вихрь принял облик порядка, то это лишь для того, чтобы ему было легче нас уносить...
       Я видел, как один человек стремится к одной цели, а другой - к другой. Я видел людей, зачарованных самыми разнородными предметами, людей, находящихся во власти мелких и одновременно необъяснимых замыслов и грез. Анализируя каждый случай в отдельности с целью понять причины невероятного количества попусту растраченной энергии, я понял бессмысленность и всех поступков, и любого усилия. Существует ли хотя бы одна жизнь, не пропитанная жизненными заблуждениями? Существует ли хотя бы одна ясная и прозрачная жизнь без унизительных корней, без выдуманных оснований, без порожденных желаниями мифов? Где оно, действие, свободное от всякой полезности: где найти ненавидящее раскаленность солнце, или ангела в лишенной веры вселенной, или праздного червя в брошенном на произвол бессмертия мире?
       Что же касается влюбленных, то они были бы отвратительны, если бы их посреди их ужимок не коснулось предчувствие смерти. Страх перед окончательной истиной притупился; он превратился в назойливый рефрен, и люди о нем уже не думают, так как они выучили наизусть вещи, которые, просто мельком увиденные, должны были бы увлечь их в бездну или к спасению. Обнаружение ничтожности Времени породило святых и поэтов, а еще - отчаяние немногих влюбленных в анафему одиночек...
       Люди говорят: "все проходит", но скольким из них понятен масштаб этой устрашающей банальности? Чтобы все понять, одному индийскому принцу оказалось достаточным увидеть одного увечного, одного старика и одного мертвеца; мы тоже их видим, но ничего не понимаем, ибо в нашей жизни ничего не меняется. Мы не можем отказаться отчего бы то ни было; между тем очевидность суетности нам вполне доступна. Суета - лучший лекарь. Можно засуетить любое чувство, мысль, жизнь; недаром любовь - это всегда остановка, выпадание в другое измерение. Больные надеждой, мы все чего-то ждем, а ведь жизнь есть не что иное, как ожидание, превратившееся в гипостаз. Мы ждем всего - даже Ничто, - лишь бы не остаться навеки во взвешенном состоянии, лишь бы избежать удела равнодушного божества или трупа. Вот так сердце, сделавшее для себя аксиомой Непоправимое, еще надеется получить от него какие-то подарки.
       А человек - это всего лишь жалкий мудак... половой гигант!.. да ему до мухи-то далеко! да, до мухи ему ещё ой как далеко! чего стоят все эти потуги на продолжение Рода? какого Рода?.. долгие приготовления!.. маленькие подарочки! отсасывания! клятвы! жеманство! а что потом?.. восемь дней лежим на боку! правда! вы не согласны насчёт мухи? мухи, которая каждую минуту выстреливает сто раз? вот это половой Гигант! настоящий Гигант!
       Активность, пассивность... как они связаны? Активность одних возможна благодаря пассивности других. Инертность масс - вот что рождает действенность героев. Ощущение, будто не люди управляют обстоятельствами, а обстоятельства массами - в целом верное ощущение, если обстоятельство - фюрер. Мы ведь не живём - мы отбываем жизнь, как солдаты - службу, арестанты - срок, недужные - госпиталь. Погружаясь в дерьмо, мы уповаем на чудо: на освободителя, который придёт и вызволит нас. Мы неистовствуем от счастья, когда он приходит: мясник - в стадо. И дело не в том, что народы гонят на бойни, но в том, что они идут туда "с гордостью"...
       Нам потребовалась почти вся жизнь для того, чтобы усвоить то, что им, казалось, было известно с самого начала: что мир весьма дикое место и не заслуживает лучшего отношения. Что "да" и "нет" очень неплохо объемлют, безо всякого остатка, все те сложности, которые мы обнаруживали и выстраивали с таким вкусом и за которые едва не поплатились силой воли.
       ...которые постоянно воспроизводят механические... или органические повторы со всеми их запинками и однообразием. Биологический порядок существования основан на этих повторах: прерывистые и повторяющиеся сердечные удары, альтернативный ритм дыхания заполняют любой мыслимый интервал между рождением и смертью и ткут на фоне жизни свою однообразную ткань. Человек убаюкивает себя этой бесконечной последовательностью повторов, так же как он поддается оцепеняющему воздействию тиканья часов. Но если он начинает осмысливать течение этого однообразного и гомогенного времени и освобождаться от его гипноза, то лишь затем, чтобы почувствовать давящую скуку.
       
       Посреди всей этой прорухи. Как будто по всем законам построил домик в хаосе. Гора мяса трепыхается и всё, правильно? Как белке, которая соскочила бы с известного колеса и со стороны вдруг посмотрела бы на это колесо. Да и мир не завершён, не готов.
       Принимая позу человека "положительного", в которой присутствовал и оттенок превосходства, Вы часто упрекали меня за то, что Вы называете "страстью к разрушению". Так знайте же, что я ничего не разрушаю, а только фиксирую, фиксирую неминуемое, фиксирую страстное стремление мира самоликвидироваться, мира, который на руинах своих очевидностей жаждет увидеть необычайное и грандиозное, рождение некоего спазматического стиля. У меня есть одна знакомая, старая, безумная женщина, которая живет в постоянном ожидании, что дом ее с минуты на минуту обвалится, и бродит по комнате, прислушиваясь к потрескиваниям и шорохам, злясь на то, что событие все никак не происходит. В более широком плане поведение этой старухи совпадает с нашим. Мы рассчитываем на какой-нибудь глобальный крах, даже когда не думаем о нем. Так будет не всегда, и даже нетрудно угадать, что наш страх перед нами самими, следствие более общего страха, ляжет в основу образования, станет принципом будущей педагогики.
       Если скажешь: неправда всё, что ты тут сказал, потому что где оно? Я отвечу: здесь оно и сейчас...
       И так как его ненависть к миру была абсолютна, она и превращалась в абсолютную доброту, любование. Более того, он любил мир. Речь идёт в данном случае вовсе не о пессимизме, а опять всё о том же его безмерном и неистощимом изумлении перед жизнью, то есть обратной стороне его неугасимой влюблённости в неё...
       Он упивается созерцанием ужасной, обнажённой действительности, один вид которой, по словам индусской легенды, уже приносит смерть. Китайцы, специалисты по части пыток, просто щенки; такой штуки им ни в жизнь не изобрести.
       Тяжесть материи и трудность её преодоления, мрачные сгустки тревожащей однозначности, наглая неизбежность, всемирная обречённость. Люди говорят, что всё происходит не просто так, а по какой-то причине. Сознание обычно сдавлено провинциализмом пространства.
       Презираю реальность как ущерб в этом мире безвыходно материальном, одарённым такой железной живучестью. Неприятное ощущение заданности происходящего. Бессмыслица факта, 'радикальная случайность' человеческого существования, чуть ли не каждое мгновение подверженного неожиданностям, которые невозможно предвидеть и тем самым избежать...
       В бессрочном плену, бунт на коленях... держит в своей руке хрупкий ключ к проблемам реальности. Чем пугалом среди живых - быть призраком хочу - с твоими...
       Очертания другого берега, в том месте, о котором говорят те же индусы, где нет времени.
       Как раз того, во что твёрдо веришь, в действительности не существует. Время, наверное, одно из самых дорогих беспредметностей, какие только могут быть. Получается, что от умения верить многое зависит.
       Для меня это было чем-то вроде копилки, где хранились собранные за всю жизнь доказательства реальности бытия. Надо жить под копирку, чтобы в случае исчезновения иметь доказательства своего существования.
       Страх смерти превращает человека в раба, но рабское сознание открывает путь к самосознанию личности и общности.
       Итак, наш замечательный мир переживает катарсис, то бишь колбасит его не по-детски, соответственно, пиначит и нас. Если ты вдруг все-таки как-то умудрился засунуть изнемогающее сердце под предохранительный колпак ума, и прожёг все знаки одним махом на наш век ещё хватит, то спи дальше спокойно, режиссерам твоих снов платят за то, чтобы ты не заглянул за кадр.
       Сквозь хитроумную сетку quasi-реальности вся пестрота видимости, условный счёт времени, всемогущество грёз, бескорыстная игра мысли, уводящая далеко-далеко от нашего мира, которым для слишком многих исчерпывается реальность. Вот и говорят иные мудрецы: чтобы познать мир, нужно неистово хотеть его. Из деликатности принято это стремление именовать сладким словом - "любовь". Но никто не задумывается: каково миру быть познанным, а затем выброшенным за ненадобностью в забвение.
       Обезьяна на ветке дерева пытается достать луну в воде. Пока смерть не схватит её, она не сдастся. Если она отпустит ветку и исчезнет в глубоком омуте, весь мир засветится с ослепительной чистотой. Иллюзорность отражения луны в воде, попытка схватить и остановить зыбкую феноменальность мира оборачивается смертью, и эта смерть и есть проникновение в истинную сущность мира. Потому что жизнь - подобна пузырьку на воде.
       Читай историю, советует мудрец, а другой: плюнь на всё, будь, как солнце, а не как луна. Третий хохочет с издёвкой: живи, как перед зеркалом, обезьянничай увиденному в пустоте. Пусть сам стакан допивает остаток, всюду не поспеваю я, а двойник из зеркал пусть проваливает. Да, есть у мира чучельный двойник, но как бы ни сильна его засада, блажен, кто в сад с ножом в зубах проник и срезал ветку гибкую у сада.
       Никто не знает, каким словом можно назвать это чувство - чувством памяти ли, физиологическим ли ощущением проходящего сквозь тебя времени. Почему некоторые, порой самые незначительные моменты жизни запечатлеваются в мельчайших подробностях, вплоть до ощущения теплого морского ветерка на лице, и дарят потом, через много лет, целительный восторг полноты, незряшности жизни. Происходит это на уровне даже не подсознания, а низших рефлексов, присущих насекомым. Так доисторическая муха, избегнув во время полета жадных клювов, беспечно садится на каплю солнечной смолы и внезапно понимает, что увязла лапками и не сможет больше взлететь. Но одновременно со страхом и жаждой выжить любой ценой чувствует всю вязкую сладость внезапной обездвиженности, одуряющий запах смолы, воздух теребит еще живые крылья, и, после отчаянных попыток освободиться, замирает, предчувствуя погружение в жидкий кусок солнца. Уже приятно и горячо слипаются волоски на брюшке, и, наконец, последний вздох, последнее, судорожное движение еще сильного тела, блики света, оранжевая, рыжая, коричневато-красная прозрачность будущего янтаря и выражение неосознанного счастья на мушином лике, потому что в последний момент всегда появляется знание - смерти нет, а есть лишь окружающий тебя невыразимо прекрасный мир, и ты в нем пребудешь вовеки, совсем не важно, в каком качестве:
       Так и странные моменты в жизни человека, когда всё - молодость, здоровье, любовь, легкая обездоленность, придающая остроту всем прочим чувствам, пронзительное осознание того, насколько это непрочно и быстротечно, - сплавляется в золотистую смолу и застывает где-то глубоко в мозгу, постоянно тревожа и помогая жить во времена серой озлобленности, истощающей душу постоянным, знобким жжением.
       Увязнув в глубокой чёрной смоле, время остановилось. Жизнь, лишённая традиционной атрибутики бытия, не обладающая онтологическим статусом... Вокруг меня становилось пусто. Ему казалось, что это какой-то нелепый сон. (Он производил впечатление человека, вышедшего из страны, где никто не живёт.) Мой сиятельный брат, не занимаетесь ли вы лепкой фигурок из тумана? Этим чудесным новым увлечением, пришедшим к нам из неизвестности?
       - Ну, да ведь вот поди же ты, вон эки чудеса! Человек-то ты сумасшедший вовсе! Как это вы пришли к такой отточенности формулировок? Откуда вообще выходят люди, неуверенные в рациональности существующего, сторонники эфемерных воззрений? Уж из человеческой шкуры хочет вылезти. И не думаете ли вы, что сперматозоид - страшнейший из микробов? Ловкая штучка умишко человечий, ой, ловкая! Об этом говорит и самая логика. Небось, против естества вещей и предметов не пойдёшь!.. От этого ничуть не хуже, ведь даже самый нежный ум весь помещается снаружи? Ну, да, ясно: чтобы установить истинное значение функции - надо взять её предел. Итак, что вижу, то и пою. Не трогай грязными лапами песнь мою. Бестактно намекать на физические недостатки кому бы то ни было! Настоящее, то есть такое, какое и должно быть.
       Сумасшедший - это всегда любопытно. Психиатры всех людей считают слегка сумасшедшими. Человек, если задеть, любопытен. По-настоящему сумасшедших уже почти не осталось. Творцы этих поэм давно умерли. Всё это какое-то сумасшествие. Я сумасшедший. Пилоты авиалайнеров сумасшедшие. Никогда не смотри на пилота. Поднимайся на борт и заказывай выпивку. Надеюсь вы потеряете меньше чем обретёте.
       Меня заботит не реальность, а пригоршня опиума, в которой спрятана реальность, признаётся он и не сводит глаз с туго натянутого оконного стекла, где спарились крупные мухи. Но я не умею долго быть эгоистом, возможно, потому, что мне нечего защищать. Странные вещи происходят в конце всех дорог. В углу вентилятор мотает головой. Конец ли изгнанничеству? конец ли? Нигде ничто не ждёт человека. Всегда надо самому приносить с собой всё. Настоящий изгнанник с собой всё уносит.
       Стремление вывернуть общепризнанное наизнанку, немножко исказить, показать алогизм обычного: чем парадоксальнее - тем лучше. И я, человек, который провел свою жизнь в формулировании парадоксов, я, как специалист, должен вам сказать, что у меня вызывает отвращение этот иноземный парадокс.
       Достоверность обыденной повседневности. Проблема подлинности бытия в противовес мнимому быванию. Вот соберемся, решим, что его вообще нет. Программа преодоления быта посредством заговаривания его любовью. Вы предлагали ряд нелепостей, несбыточных, смешных; как вам не стыдно неверить в них в великолепных! Я даже нахожу, что так как вы на все предметы смотрите с их смешной стороны, то и положится на вас нельзя. Например, высказывание о том, что жизнь 'там свободнее, где ближе к небытию' является абстрактно рассудочным, что существует дверь, через которую можно куда-нибудь выйти, что может хоть что-нибудь случится.
       Если использовать понятия из области фотографического дела. Хрусталик на уменьшенный масштаб не верит теперь... Чёрные вишни-соблазны на удочке тянут холодных глаза. Сон всё запаковал, всё перепаковал с остервенением клыкастым переплета. Он напряжен, как состязание двух ослабевших юл. Он звал тебя, когда в тебе тонул. Есть солдат аляповатый и червь пахнущий вермутом (всё спрятано за спиною). В свидетелях нет подлога - туда-сюда спасатели и пожарники. Чем обеспечено свидетельство? Мною и столбиком некролога. И затворники стали добытчиками. История хочет как хуже и заводит моторы. Жутко, если б мы были обычными фотографии, как гнилые помидоры. Механизм защиты сломан, и кто знает, каким он был. Падали вишни в кувшин. Зрачок идёт ко дну, но вряд ли глубже смерти. Насытишь взгляд вместительный, но мысль не удлинишь.
       Мне бы только не попасть в сюжет, я должен оставаться вне его. У пьесы должна быть простая и очевидная для всех мысль. Лучше, если это будет мысль вообще. Такая, например: кто-то считает - всё, что делается на земле,- это всё не просто так, не бескорыстно, что в любом человеческом проявлении сначала есть личный интерес, и ничего нельзя совершать просто так. А другой так не считает, у него человеческий подход к жизни: люди - стадные существа и должны жить сообща, помогая друг другу. Но обывательские пьесы вроде так и делаются.
       У меня была привычка и даже пристрастие к таким дотошным личным наблюдениям. Когда, например, присмотришься, как образуются и произносятся слова, наши фразы теряют свою весомость на фоне своей слюнявой декорации. Механическое усилие, которого требует от вас разговор, - вещь более сложная и мучительная, чем дефекация. Губы, этот венчик вздувшейся плоти, который, конвульсивно свистя, всасывая воздух и суетясь, проталкивает сквозь вонючий заслон кариесных зубов липкие комочки пищи, - экое наказание! Однако только так нам дано приобщиться к идеальному. Это трудно. Коль скоро мы не что иное, как склад теплой и недосгнившей требухи, у нас всегда будут трудности с чувствами. Любить - пустяки, ужиться вместе - вот в чем загвоздка. Нечистоты не стараются продержаться подольше, да еще в неизменном состоянии. В этом смысле мы еще более жалки, чем наше дерьмо: бешеное желание всегда пребывать в своем теперешнем состоянии представляет собой невероятную пытку. Чувство идеальной основы личности.
       Ну, если есть какие-то сомнения, предположи хотя бы наличие духа. Пусть я буду метафизическая субстанция... В конце концов язык - тоже форма существования. Можно ведь существовать в языке, не существуя в действительности: так многие делают. Разреши и мне. Тем более от собеседника, которого я даже не вижу.
       ...постепенно становится хитрее и понимает, что реальность на этой планете искажена, и наивных ждёт гибель. И там было уже не до забот о том, что станется с его маленькой телесной конструкцией, с мягкой куклой, умеющей закрывать глаза.
       Тело - вместилище человеческой души. Уничтожение тела или пренебрежительное отношение к телесному неизбежно оборачивается уничтожением личности. Как величие духа оборачивается телесной слабостью? Ведь всякая великая мудрость всегда оказывается бессилием жизни. Природные первоэлементы образуют непрочный и болезненный состав тела, дьявол проникает в плоть и совращает душу. На духе лежит проклятие быть отягощённым материей.
       Он же из крылатого рода, а там можно стать чем-то, лечь в облако, как в постель, можно тело своё снять, не выдёргивая пуговиц из петель, там можно обнять свою тень. Иногда и от тела бывает определённая польза: можно закрыть глаза.
       Часто я думала что мои глаза никогда не умрут... Во мрак вспять вытекает тело - мешок с песком, который следует положить на кровать - пробоину в мироздании; душа - в темноту вперёд. Чтобы видеть на расстоянии, не глаза нужны, нет.
       Когда ночь скроет изъяны тела: Постой, надо, чтоб было двое, для танго нужны двое. Не напрасно ведь говорят: 'Тут нужны две пары глаз'.
       Все мы - только беспомощные пассажиры наших тел. Ведь соблазн - это манера: тело без души не искусит. Тело, в котором ты обитаешь... Я сам из тела сделал лодку - ибо сознание самоудостоверяет свою жизненность только через состояние тела, которое, однако, должно присутствовать как бы в качестве пассивного и бессильного зрителя. Помни: любое движение, по сути, есть перенесение тяжести тела в другое место. Жизнь - сумма мелких движений, что драгоценны для понимания законов сцены. Сущность не окажется восприимчивой к существованию тогда, когда мышление мышлением опыта не явится. Научись мыслить абстрактно. Дело всегда в принципе. В идее, которая заложена в вещи, а не в вещи как таковой. Скажут, что счастье существует только по ту сторону могилы, ибо только та жизнь благодатна, которая существует в идее. Когда ты окажешься в месте, похожем на центр мира... Жизнь есть идея. Мир в себе. Не жизнь для вещи, а вещь для жизни... Дело даже не в сущности: только в степени. Даже если тебе и непонятно. Всей захватывающей игрушечной театральности жизни не замечаешь, наверное.
       С каждым днём всё больше и больше заволакивалось туманом и, наконец, совсем перестало существовать. Впечатления, которые вырабатывает окружающая среда, все эти, отмеренные рукою мира вещественного, порции...
       Нельзя зарегистрировать то, чего нет. Нельзя прийти в канцелярию к тупице и объяснить ему, что время есть плотная субстанция, что будущего нет, а что есть только настоящее. Надо показать ему какую-нибудь бумагу, иначе он не поверит, что вы существуете. Предъявитель сего есть действительно предъявитель, а не какая-нибудь шантропа. И бросить всему человечеству 260 тысяч бланков. И пусть дети бы хватали, и дамы кидали бы чепчики с пушистых локонов, и небритые воины громогласно бы возгремели - "!Урра!!".
       Вечность - только начало уже завершённого жеста. Гравитация - вот кто! - нас держит на привязи. В чуткой схваченности шелохнёшься едва. Путь сговорчив, а всё же не смог тебя вывезти. На бетонках отчизны изваян твой нрав и права. Как пузырь, оболочкой боясь наколоться на радиус, гравитация бродит вокруг тебя, ожидая, что ты выпрыгнешь в небо, светясь и радуясь, предаваясь ему и с ним совпадая.
       В гуще земных дел и радостей, из груди любого человека вырывается вздох: невозможно, чтобы такая жизнь была для меня истинным предназначением. Святой человек выделяет это особо: даже тварь вместе с нами чувствует неудовлетворённость и постоянно вздыхает...
       Я могу только констатировать - и мне скучно... Меня интересует только кажущееся. Мне больше нравится "нет", чем "есть". Потому что всякое "нет" означает "уже нет" или "ещё нет": у "нет" - прошлое и будущее, у "нет" - история, а у "есть" истории не бывает... Самое интересное в мире - это то, чего нет. Одним словом, ставлю на "нет". Но Вас, кажется, больше интересует то, что есть. Досадно.
       То, с чем сталкиваемся мы в жизни есть бывание. Последнее иногда называют становлением. Оно отличается от бытия тем, что вмещает в себя и бытие, и ничто; т.е. бывание в каком-то смысле есть, а в каком-то нет, кое-где есть, а кое-где нет. Это "нет" присутствует практически везде. Человек, повсюду сталкивается с небытием, с каким-то отсутствием бытия. Поэтому, строго говоря, жизни лучше соответствует слово "имеется", чем слово "есть". Такие предпочтения - это и есть жизнь. Ожидание. Состояние "до". Или затянувшееся "после".
       Средство общения - часы. Встречи во времени. Некоторые очень быстро ходят. С переменой мест сумма чувств изменяется. Действительно, к чему текучее постоянство сложносочиненного тела человеков, когда нечем его отблагодарить. Спасает ли его любовь? Проще быть его частью. И медленно проникаться его безмерностью. На медном море. Любое мгновение прорастает бесконечностью, когда его длящесть - дело твоего мастерства. Раскрывая неделимое.
       Очень трудно чувствовать себя хорошо, не имея плоти. Очень трудно доказывать своё существование, распространяя электрическое тепло и смещая неподъёмные предметы. Очень трудно выслушивать потом бестолковые упрёки и крики: "Не умеешь жить. Не хочешь, чтобы в доме был порядок". Вечером, уткнувшись в чьё-нибудь плечо, задумываюсь и через несколько минут засыпаю. Утром все страхи становятся меньше настолько, что прячутся или исчезают... И в это время на левой руке появляется такая же царапинка, как и на правой.
       Существо моё слишком слабо. Я желаю иметь так мало сил, чтоб не чувствовать своего существования, когда я его чувствую, я чувствую всю дисгармонию всего существующего... Изнурив себя в бытии, - тогда ты изведал, что время не видит ловушек.
       И что происходит в том странном мире, куда меня вот уже сколько лет каждое утро швыряет неведомая сила? Потому что, если хотите знать, все мы словно искорки, гонимые неведомым ветром. И вообще: для чего входить туда, откуда есть выход... Продвижение тормозится проблемами с телом, головными болями, горем, или какой-либо нереальностью, странными мыслями, злобными намерениями, неясными ощущениями, нелогичными побуждениями, чувством типа "одновременного присутствия на двух треках времени" и так далее. Что и говорить, если даже сны зависят от положения спящего.
       Малыш легко покинул её лоно, но оставил ей складки на боках. Тело, отнюдь не стыдливо поданное, но не съеденное блюдо. Душе достаточно фраз, с телом обстоит иначе: оно привередливей, ему нужны мышцы. Тело - это нечто реальное, поэтому на него почти всегда грустно и противно смотреть. Свобода так и остаётся призраком на этом континенте скорби, и они к этому так привыкли, что почти не замечают.
       Но, возможно, наша большая ценность и более важная функция - в том, чтобы быть невольной иллюстрацией удручающей идеи, что освобождённый человек не есть свободный человек, что освобождение - лишь средство достижения свободы, а не её синоним. Это выявляет размер вреда, который может быть причинен нашему виду, и мы можем гордиться доставшейся нам ролью. Однако, если мы хотим играть большую роль, роль свободных людей, то нам следует научиться - или по крайней мере подражать - тому, как свободный человек терпит поражение. Свободный человек, когда он терпит поражение, никого не винит.
       Ничего не поделаешь: жизнь - игра серьёзная природы сложное хозяйство смерть: неизбежность, приговор или освобождение помилование, наказание или поступок? Потому что любая смерть - проигрыш... жестокая, бессмысленная - проигрыш вчистую. Поскольку смерть есть всякая обида и неудача, самоистязанье, но жизнь есть тоже всякая обида...
       Что удерживает нас на земле кроме силы притяжения? Убедите себя, что отвращение - самое естественное отношение к предмету и что на поверхности вашей планеты не должно быть ничего, к чему бы вы чувствовали влечение. Если же стечение обстоятельств отрекомендуется вам роковым для вас самих и вынудит вас покинуть земное, - уходите спокойно, с ясностью во взоре и в мыслях. Уходя, гасите свет.
       ...Впадает в транс и не помнит, что с ним происходило, и что от этой болезни все его беды и неустроенность. Сомнамбуле стоит большого труда всякий раз объяснять кто он такой, он путается в определении своей идентичности. Репертуар его сообщений о себе беден: он твердит, что бродит по ночам, не причиняет никому зла, что родители не верят в него и что по природе он - рыба. Чем больше сомнамбула выслушивает исповеди Ли, тем больше он задумывается над тем, кто он такой и каково его предназначение в жизни.
       Убегающий человек расширяет ночное пространство, и деревья, уверенные в целостности своих теней, остаются на месте, в то же время следуя за превращающимися в коня. Дерево не бежит, стоит - потому задумчиво... Преследование натягивается тетивой, пустота сокращается, сердце стучит в висках. Открывается запасной путь, и представители погони теряют следы, не видя друг друга, не видя самих себя. О, где они, обучающиеся знакам! Кто-то исчез, кто-то вновь появился, ночь лопнула, но ничего не воспоследовало, потому что цель достигнута и разговор закончен.
       
       И тут со мной что-то случается: какое-то колесико внутри меня до того устало и истерлось, что вертеться дальше ему невмочь, и оно вдруг замирает, и я ничего не могу с собой поделать - я плачу. Я плачу потому, что будущее снова засверкало передо мной и стало еще в миллион раз огромнее. И еще я плачу потому, что мне стыдно, до чего мерзко я обходился с людьми, которых люблю, - до чего мерзко я себя вел, пока длилось мое личное дремучее средневековье, пока я не обрел будущего и кого-то, кто сверху печется обо мне. Сегодня для меня словно раскрылось небо, и лишь теперь мне дозволено с ним соприкоснуться.
       Малыш, споткнувшийся о камень, просит маму наказать своего обидчика. Как я мог так ошибиться? Во всём ошибиться. Как ребёнок. Как будто ничего не знаю о жизни и о том, что по-настоящему всё понимаешь только задним числом. Как будто никогда не жил.
       Пора сгущения красок и малодушия. Внезапно он почувствовал себя идиотом - надо же так поглупеть - глупым, как восемнадцатилетний мальчишка, который тщится что-то доказать самому себе. В таком поведении, пожалуй, больше зависимости, чем если бы он... дешёвое отчаяние. Всегда попадаешь в капкан из-за такой вот ерунды. Не ты первый. И с едкой снисходительностью добавила: - Ты не виноват. Никто не знает капканов лучше того, кто их ставит. Ты попытался вместить две противоположности и, не сумев их примирить, раздвоился сам. Ты жертва диалектики. Мы все жестоко обманулись. Так утешайся хотя бы тем, что знаешь, жертвой чего ты стал. И сознаем ли мы, что мы обмануты, если сами ищем обмана? Где уже обманщик лжёт себе самому.
       Я вообще не обязан быть героем, переходить дорогу, не останавливаясь перед машиной, неистово тормозящей, вслепую испытывать судьбу, настроение, испытывать тревогу; не понимаю, как я мог, ведь жизнь дорога, как никотин. Всё каким-то образом связано со всем. Бог мой, да разве бы я стрелял?! Я готов щипать траву и жрать падаль, если подаришь мне канареечные штаны и волшебную палочку - я ведь так бескорыстен! Какая скука истлеть под землёй. Всё просто: надо жить, как океан. Пойду, по земле, ещё посмотрю людей, буду встречаться с разными людьми, попадать в приключения... Оранжевое настроение: их либе жизнь! Чудо народное! Да будет жизнь крупна. Внутри какой-то праздник жужжит, жужжит. Мысли весёлые, сердечные, кружащиеся... Ворочается счастье стержневое. Преисполнимся - это так чарующе. Всё озарится улыбкой, величаво покойной улыбкой радости.
       Чудесный день томишься скукой, жалуешься на неё, кстати, недавно в его маленьком сердце родилась вера в Будду. Угадать, ощутить, заподозрить... Какое грустное очарованье! и всё так полно невыразимой печали, нет сил противиться: сладость бессилия, безволия... имеют меня прелесть несказанную, как сон, который не расскажешь, но напрасно мне искать слова - битая скорлупка, я предложила ему подушку и, выбрав приличный сюжет, мы стали беседовать: а ты, я смотрю, всёрьёз опечаленная - тихий разговор - знаешь, никто никогда не рассказывает мне грустных историй. Разгонит нагонит загонит ваш сплин. Я здесь себя чувствую как-то чище.
       Соблюдая день удаления, правда, муха так мала, что не назовёшь её настоящим врагом: ходит по лицу своими мокрыми лапками; муравей так лёгок, что свободно бегает по воде: так забавно и так слабо, что кажется, они только почудились тебе. Хочется поскорее узнать, кто родился: мальчик или девочка, солидный куш, покушение, рак, важные перемены... но для этого нужно больше полагаться на свою интуицию, а я закоренелый скептик. Колотушка счастья, то есть пустячок. Этот талисман удержит меня от увлечений. И мои зверушки, несомнительно, интересуются, куда я их гоняю, зачем извожу, и, теряясь, так же обеспокоены своей будущностью, как я моею. Родиться когда-нибудь или не родиться? И кто кого важнее? Грустно сказать, заметь, драгоценное зеркальце уже слегка потускнело и всё сырее и пристальней. Хмуро приласкать книгу. Хватит шуршать ночами.
       В больших домах, что черепами белеют, живут маленькие люди, когда льют дожди, в домах простолюдинов не спят будильники, утробное ворчание холодильников, глоток замурованной в кране воды посреди недолгой ночи в недрах квартир огромные аляповатые розетки, белые ванны, когда вдруг очнёшься ото сна на молодых ростках конопли и не засыпаешь больше, однажды, когда ты была одна... Одна, потому, что одна. У неё обидчивый нрав. "От вас веет холодом" - говорит он с лёгким оттенком досады.
       Перед дуэлью не спать всю ночь, дрожащие руки под утро. Поехать с лучшим другом на заре, на широкую поляну, где кузнечики, где роса жива. Лошадь, переходя брод, остановится и будет долго с шумом пить воду. Эпизод отпустит поводья. В этот день голубых медведей, пробежавших тропинками вен, по тихим ресницам, я провижу за синей водой в чаше глаз приказанье проснуться. Где-то олень бродит со стоном возле волосков бровей, которые ты старательно выщипываешь, морщась, пинцетом, то есть серебряными щипчиками, привезёнными для тебя заморским купцом. Играют мирно в шашки, облокотясь на руку. Пёстренький цыплёнок, попискивая, бродил по подоконнику, стучал клювом в стекло, ловя мух.
       Ты будешь там скоро, обещай мне замечать там всё. Дашь нищенке лепёшек и забросаете её с подругами вопросами. Дружок у тебя есть? Где ты живёшь? С кем буду я сама сегодня ночью спать? Смущающийся калека, неумелый поклон до земли крестьянского мальчика, то есть холопа, поевшего все барские пирожки, забежавшего в горящую избу спасти рыжего котёнка, но не нашедшего, если это твой слуга, недоверчиво глядя в жидкие, тёмные глаза, спрашивает: Вы, что ли, добрый? Да, я незлой, - отвечает хозяин. Подумав, спросит ещё: А, может, вы - пьяный?
       Когда зерно покрывается плесенью, не перебирай зёрен, поменяй амбар.
       Ах ты неотвязный, чего суетишься? Горошины на очаге скачут, покоя не знают, прыг да шмыг.
       Слабо потри пальцами листья лимонного деревца в ведре с землёй с зимой с Уфой, вспомни об ударах топора, нет, лучше о наседке, высиживающей яйца в ночном сарае когда ты пришёл за грязной бутылкой самогона, спрятанной накануне, огонёк дедушкиной папиросы, умершей. На выдохе вскрикни: Некондиция! Когда повсюду снега, задушевный разговор в тёплой комнате с пахучими подушками. Подарить долгим взором бархатные глаза без блеска мягкие будто гладят тебя провожать роскошно-расточительным взглядом. Достойный друг, зачем ты говоришь, что тебя беспокоят мухи, закрой глаза, зевни. Подарил сердце на долгую память. Как бы непривычно это ни было.
       И сказал себе: спать, спать без сносок. Постепенно мысли утопают в сонной мгле и клонят меня в мерзостный сон. Спи, добыча сонной белиберды. Нормальный сон - основа всех основ. Лёг - и канул на дно, как перевернувшийся, слишком загруженный корабль. В утицу каждой улицы - венецианской заводи под молчаливое днище моторной лодки сойдёт. Толща глухой колыхающейся зелёной воды. Озерная кривизна перенимает, а я не хочу. Подхалим отражения замечателен в своём роде. Я Тебя не ищу, ты найден в своей свободе. Сон двоится по скорости реакций между жабой и змеёй. Не перелезай, как шпагоглотатель сквозь атом, успокойся, ты - свой. И вот медленно всплываю со дна вверх и где-то на середине глубины открываю глаза. Сон, медленно гладящий плечо. Только официант и собака могли еще хоть как-то перемещаться в пространстве, но брало сомнение: надолго ли их хватит. Сон все запаковал. Он напряжён, как состязание двух ослабевших юл. Он звал тебя, когда в тебе тонул. Ночь. Рюмки ободок дрожит, как твой браслет. Трамвай в рапиде путь сучит, идя на нет. Как рулетка, ты спишь. И грезится снежный Мышь. Не уследишь за хвостатым, и мы установили разом чреватую точку на сущем его хвосте. Без обнародования ножницы взрезают брюхо беспамятному Мышу. И биолог шепчет: Она. Как желуди, ее зародыши в животе, или велосипедная цепь длиною в год. Мыши ничего не создали. Сны переименовывают объекты, которых нет. Отверстие воспринято, как рекламный цеппелин, но его дважды нет. Снящиеся собаки не берут след... И карусели приостановились, пока таяло эскимо. Остатки сна переполнены чем-то замужним, как вязким вареньем. Если кто-то очнётся на зеркальной двери шкафа - осколок солнца - в глаза мне. На то есть будильник.
       Чтобы счастье приманить пустячок лакомство незначительный подарок на память лет, а если серьёзно, то не знаешь что делать с собой нахлынут мысли, толпятся потом в голове как бараны. И нет сил вытравить память... Продайте ваши платья и храните ваши мысли. А как странно он выражается, самый язык кажется переводом с иностранного. Кого постигла утрата даров тяжелее избавления от бед, испытанная душа. Уж не сошёл ли я с ума? Несносно. Вы дичитесь всех так, что ни на кого не похожи. А ты иди и полей цветы на окне.
       Тёмный можно вызывать лифт в футляре этом можно нацарапать письмена... Откровенничаешь по телефону позвонит разобидит, подровняв усы, приедет прошипит где-то лифт рано или поздно как свою, алчно и неуступчиво вяло переспать, слышать щекой её дыханье; удерживаю в себе угрюмо пустоту, слышу своё смиряющееся неохотно блудливое сердце.
       На ней были оттиснуты чёткие следы прежних отношений, ясных и неущербных. Всё же она ошибалась в подробностях жизни. Не знаю, за что ты меня ненавидишь.
       Лежи на парте, развалясь, нюхай свой свитер цвета полыни, пытайся читать Толстого не спи же, моль, изобрази на лакированной парте свой виртуальный адрес в надежде начерти не бойся кабинет криминалистики, заметив другую чужую надпись "жизнь хуйня" бессознательно ставь дефис и обводи обводи забыв уже обо всём, встретьтесь молчите вместе, дружно задумавшись скажи: больше не надо тебя, дразнить женщин упругих грудей в окне строительный кран кирпичи подсказывают мне, что я и вправду имею право полтора часа спорь с мужчиной о метафизике и рационализме. Кто чей избранник? Я маме так и сказала, что купила бурки, потрогай какие мягкие внутри, вот так, ну же, смелей улыбаясь, мода такая в гробу у изголовья лежат её бурки. Просыпаюсь от запаха тетради, на которую положил свою голову, вернее, от гелевых химических чернил в ней, нефтяную плёнку над океаном бессознательного.
       Я вошёл за ним в вагон, протолкался сквозь толпу в проходе и, отворив дверь, втиснулся в переполненное купе, где в уголке сидел пулеметчик. Как, ты не знаешь его ерундовую теорию? Я вас, во всяком случае, за человека наиблагороднейшего почитаю-с, и даже с зачатками великодушия-с, хоть и не согласен с вами во всех убеждениях ваших, о чём долгом считаю заявить наперёд, прямо и с совершенною искренностью, ибо прежде всего не желаю обманывать. Шлю Вам всякие теплые и добрые пожелания. Я не могу шагать за Вашим знаменем, как и Вы не можете за моим. Но мир широк и в нём есть место для нас обоих, где мы можем продолжать быть неправыми.
       Успокойся, ведь смеющаяся жизнь изменилась, город знаковой стал системой. Слышишь, как радуется и лепечет? Это в порядке вещей, всё проходит... и это тоже пройдёт. Только не плачь. Всё пройдет. Всё будет или не будет. Река - не море, тоска - не горе. Радость не вечна, печаль не бесконечна. Жизнь тиха и закономерна. А беды... беды каждый сам себе, наверное, производит. Только природе страданья незримые духа дано врачевать. И, пожалуйста, не грусти. Наберись терпения. В твоей жизни ещё будет столько друзей, что за всеми не угонишься. И, хотя наши полки ломятся от книг, до которых никогда не дойдут руки... Ласковое равнодушие мира... и поезд идёт по расписанию. И хотя ваша жизнь никогда не была особенно радостна, порадуемся всё же ей - дару небесному, дару бесценному, который достаётся человеку лишь раз, и то случайно и нечаянно; что-то вроде предвыборного лозунга скажем "да!" жизни под знаменем, кругом которого собираются люди. Сотри случайные черты - и ты увидишь: мир прекрасен и восхитителен. Новая любовь - новая жизнь - праздник, который всегда с тобой. В жизни каждого дня можно находить самые лучшие и неожиданные упражнения. И каждый умножен и нежен, как баловень бога живого. На свете много прекрасного и кроме счастья. А смешного в жизни, пожалуй, не меньше, чем печального, право, не меньше. Баню истопим ещё, да подружек лихих пригласим, чтоб смеялись. Так охлаждает в зной. Само собой, само собой.
       В приподнятом тоне усилить ноту бодрости, надежды. Возродиться для новой жизни... - Воистину живу! Гимн о жизни, прежнюю хороня. Воссияет новая заря во все стороны, ибо жизнь есть шведский стол: бери чего и сколько хочешь. И желание добротворчества будет началом. Поразмыслишь эдак - и ободришься. И, примиряя, оно всегда возвращается в то далёкое прошлое, в тот самый день к завершенью начала...
       Поздравления усугубились. Немногорадостный праздник зато многолюдный. Чудесное, мягкое настроение. Радость заставала меня врасплох. Бестолково радостно. На всех углах продают подснежники. И, если хочешь, скажи себе - печаль бедна.
       Тогда меня снова захватят дела; снова удивляться жизни, вернее, её продолжению, цепляться за людей, улыбаться знакомцам ежедневно, ставить в актив, покупать презервативы, и любить всё по вечерам. С чем-то покончить и что-то начать... Все тёмное, что нас ждёт, уже прошло, я ещё ни в чём не виноват, и тебе нечего бояться... Этот день я, не задумываясь, выбрал из предложенного веера, перед тем, как отыгравшую колоду запечатали навсегда. Но я не тороплюсь открывать его.
       На другой день перечитал письмо и вижу, что может создаться впечатление, будто я только и делаю, что сижу и вспоминаю всякие грустные вещи и очень себя жалею. На самом же деле я очень счастливый человек и чувствую это. Я собираюсь жениться на прелестной крошке. В этом мире столько любви, что хватит на всех, надо только уметь искать.
       Славное утречко, сэр, чертовское. В такое утро хочется сфотографироваться на память.
       Он живёт в душевном спокойствии, можно сказать достигнутом за пределами отчаяния. Это даже не смирение, но хрупкое и парадоксальное счастье. Ведь только в достаточной мере обесцененная в собственных глазах жизнь приобретает настоящий вкус.
       Смутно понимая, что страх перед ошибкой сам ошибочен... То, что восстаёт во мне и не желает умирать... Уважающий справедливость до конца. Ценность для жизни является последним основанием. Преследуемый псами запоздалых сожалений. Времена, года уже вовсе не те, какими были однажды... И время терпит нас, а мы - его. Это время во сне мы раздвинем сильней, чем странная жизни страна.
       Но что бы там ни случилось, повернуть назад я уже не мог. Как во сне, где невозможно сделать выбор - нет определяющего принципа. Или же у нас нет альтернатив, чтобы этот принцип установить. Когда фоpма достигает оптимума, альтеpнатива становится бессмысленной.
       Эти шары представлялись мне головками марионеток, в которые, правда, не поиграешь. Я думала, что мужчины прокляты, потому что в высшей точке страсти и счастья сладкие женские плоды в их руках неожиданно превращаются в два мешочка с песком... Так, лопнувший ёлочный шар оставляет в уме колючий пустяк, - смешна угроза... Держи их, малютка Рози, ровней и подольше в этой смешной танцевальной позе, забудь, что пахнут газетой.
       Рассеялось бы её горе в привычном быту, в откровенностях... Зажить бы чистой жизнью, воспитывать чувство современности, устроиться поуютнее. Желание самого скромного, незаметного существования. Цепкая иллюзия, притаившаяся затаившаяся. Надежда убивает или наоборот?
       Подавив в себе отвращение, запретив себе проклинать, жизнь стала податливой по крайней мере, тоска его потеряла свой прежний оттенок угрюмости. Жизнь, как вы знаете, всего-навсего подмостки, на которых каждому предоставляется возможность кривляться, покуда не наскучит. И, если жизнь есть неминуемое приближение к смерти, то лучше эту дорогу на эшафот прошествовать с улыбкой, смеясь, топ-топ. Благородство обнаруживается только в отрицании существования, в улыбке, нависающей над безжизненным ландшафтом.
       Всё становилось красивее чем было раньше, что говорить: я избегу тоски грядущей, непосильной, и не завидую не любящему жизнь. Восстановить правильный закон и можно с уверенной радостью видеть... Ощущение того, что живёшь... правильно.
       При свиданиях с ним старалась приводить себя в светлое и радостное настроение, хотя бы и не имела повода таковое ощущать. Он бормотал, что всё правильно. Ночные раздумья, эстетические капризы... В такие минуты нападают философские жучки. Он стал сомневаться, так ли это должно было быть. Но оснований для веры было мало. Но вот ведь как: только ставящий всё под сомнение может усомниться и в самом сомнении. И всё время находился в дурном настроении. Один царь проснулся раз в ослином настроении.
       Смешную фразу надо лелеять, холить, ласково поглаживая по подлежащему. Бессвязно и горестно думалось: придётся одному справляться с бесом уныния, которое, может быть, и есть частица истинной жизни. В скучные минуты в нас происходит наиважнейшее в жизни.
       Наступало и овладевало безразличное настроение, в какое впадают преступники после сурового приговора. Нетвёрдые желания, безразличие и холодная тоска в этой усталой комнате. Захотелось спать. Мир станет для него тогда безразличным, водянистым, никчёмным.
       Почему ж сволочизм появляется снова? Потому что он спонтанно прёт из твоей инфернальной натуры, не строй на этот счет себе иллюзий, но кровь себе не порти тоже. Всё начинается опять.
       А с помощью поэзии? Чем старше я становлюсь, тем больше убеждаюсь, что мои надежды на нее тоже оказались явно чрезмерными. Я любил ее в ущерб собственному здоровью и полагал даже, что погибну от преклонения перед ней. Поэзия! Если в недавнем прошлом от этого слова в моем сознании возникали образы тысяч вселенных, то теперь оно ассоциируется у меня с каким-то невнятным мурлыканьем, с никчемностью, с дурно пахнущей таинственностью и притворством.
       Как бы там ни было, не обвиняйте меня в том, что я говорю с Вами безапелляционным тоном. Мои убеждения - не более чем поводы для размышления: так по какому же праву я стал бы Вам их навязывать? Иначе обстоит дело с моими колебаниями: их я не выдумываю, в них я верю, верю помимо собственной воли. Так что этот урок недоумения я преподал Вам с добрыми намерениями и без большой охоты.
       В мире присутствует конец, а сущность конца - преображение. И ничего, ничего не нашаришь. Ничего не надо. Человек - это конец. Философ должен выражаться лаконически. Человек достоин только жалости. Все дни приходят к концу. День смерти лучше дня рождения. Не надо ничего доказывать.
       Пасмурный. В этом человеке всё в тоске и смуте... "А беспокойно, должно быть, людям с тобой?", - опасливо спросила она. Боятся тебя наши девушки... - Ну тебе кто-то и нагудел же про меня. - А каких вы любите больше? Ты всегда отвечаешь уклончиво. - Пауза, которую я сделаю прежде чем ответить скажет вам больше.
       Плачу и рыдаю егда помышляю смерть. Ты перед всякой слезами изойдёшь. Идите и больше не вернитесь! Ошибся я, загородив этим страх перед смертью? Показной фатализм? Не льстил ли он себе, считая себя несчастным среди людей? И вы убоялись возрастающих трудностей? Какая грустная ошибка... И не спешу перестать.
       Внезапно я осознал, что являюсь мигом времени, созданным теми, кто жил до меня, и сам я, в свой черёд, - создатель других. Что мне дороже всего в жизни? Не всё ли равно, что я умираю, - думает он, - ведь ничто не разлучает, не приближает, потому что каждый момент возвращается, каждая минута вечна, поэтому никого не коснется чувство утраты... Так что никто не забудет ни слёз, ни хромых сочетаний истин, затверженных нами, ни самой ничтожной уловки... Не всё ли одно, какое хлебово без соли разжёвывать впоследствии.
       Струи нет ручьи горячих слов дружеское посредничество, которыми как пушинками мы перекидываемся и в маленькие трусости и хитрости которых потом прячемся. Бесполезно что-либо предъявлять обвиняемому - всё равно он ни в чём не сознается. А впрочем, не всё ль равно?
       Улыбкой нежности окончен наш роман... - женщины как шёлк, но, конечно, продажным поцелуем и в нелюбви первые. Как знать. Но помни, мой ласковый друг, так хочется сказать три слова в десять букв... Смелые слова не сломают смелых отношений.
       (Что вы морщитесь? Слово "козел" многозначно, как всякое слово, переменчиво, как светофор.) Обыденная речь имеет лишь практическое отношение к сущности вещей. А я вам не скажу больше ни одного слова, потому что, - вы сами можете чувствовать, - всякое слово тут бессильно. Тот грамматический смысл, что мы навязываем словам, становится неуловимым, ускользает. Может, он создан чьим-нибудь поступком и вместе с ним исчез?.. Поскольку с вещами нас связывают слова, мы не в силах отказаться от вещей, предварительно не порвав со словами. Кто живёт в мире слов, тот не ладит с вещами. Преподнося сюрприз суммой своих углов вещь иногда выпадает из миропорядка слов. Определяя ценность вещей, каждая требует особого внимания, но неизбежно упираются в слова, а слова неизбежно упрутся в себя. Неизбежное неизбежно.
       Колотил вещи. Я знаю множество предметов и очень мало людей. Но предметы там тоже кажутся людьми, людьми с тонкой душой, которые редко встречаются и которым жизнь не удалась. Неужто дар видеть вещи удивительно чужими и недоступными дан глазам? Взгляд оставляет на вещи след.
       Время идет и застывает. Как цемент в ведре. И тогда назад уже не вернёшься. Мы тем легче выносим то, что нас окружает, чем скорее даем ему имя - и проходим мимо. Но объять вещь при помощи определения, каким бы произвольным оно ни было, - и чем произвольнее, тем это выглядит серьезнее, ибо в таком случае душа опережает познание, - значит отвергнуть вещь, сделать ее неинтересной и ненужной, уничтожить ее. Чем заняться досужему и бездеятельному уму, который приобщается к миру лишь под покровом сна, как не расширением имен вещей, опорожнением этих вещей и заменой их формулами?
       Вижу: сидишь аккуратный за праздником с твёрдой бородкой, думаешь: мама, где твой смех довоенный, благо разгадки, что кому предназначено, азбучный режут арбуз, раздают ломти, и если сравнить ожидание глаза с итогом, получится кстати - уменьшатся вещи сродни, словно вынутые из воды, а другие чуть увеличатся, словно обведены карандашом, где ж вы, тугие туфли дарительниц в млеющих платьях, очкастые папироски и модницы чересчур? Вижу, сидишь за столом, а бродил, хмелея от хищных речуг, сочинитель, и волосами тянулся к насущному небу, на цифре рока - 33 - катился во мрак музыкальный, как денежка веку на око. Ты был юн и хотел поступить, как твой Боже с гордячками города: отнять у них звёздочки и булавки, цепочки и луночки, корты, где они закалялись ракеткой, и тюбики с пудрой, висюльки гипнотические, и магнитные банки с лосьонами, и свистульки для подзыва собак, и собак, и эллипсы-клипсы, и общий на шее обруч, шубки, платья, рубашки, бюстгальтеры, трусики, полночь, таблетки и обувь, какая возможна для танцев, для лыж, процесс прохождения сквозь закипающие зеркала, т.к. сам ты - нарцисс, путавший ножик и зеркало, резавший зеркалом рыбу, а перед лезвием хорохорился дольше, чем яблоко будет ржаветь на разрезе. Слышал ты больше, чем видел, но то, что неслось в роговицу, было: свет не гнётся, а тьма не выпрямляется, для очевидца всё искажалось, так поле пшеничное перемещалось на восковой стадии от серебра в темноту, как зажжённая дверь душевой, где уже не узнаешь ту, что сплела из себя для тебя клетку, в светлое воскресение локоть за коленку, локоть за коленку. Каждый из нас от начала вдыхает небесный залог, но в обмене жизни своей на чужую, на спирт, на кувшинку в затоне - Елене - этот запас исчезает, и ты, тамада пикников и блесна любопытства, ныряешь под остров плавучий на озере, чтоб освежиться, однако в потёмках запутываешься, вверху из коряжищ дремучих над водолазом со скоростью пульса растёт и качается туча - там строится башня с часами, там стрелок таращится медь, ты слышишь гудки и шаги, и спиной упираешься в новую твердь.
       Речь его запутывает ум, вселяя горячность в душу. Ваша теория потрясающе аморальна! "Это очень суровый философ, часто он пишет о страшных и безысходных вещах - говорила она, - но это самый нежный, самый преданный друг, и для всякого, кто его знает..." Кто же, охваченный тобою и чувствуя твой суровый взгляд, мог бежать?
       Но зачем нужно сострадание осуждённым на смерть? Мы сгинем от любви или будем раздавлены в борьбе за любовь, - всё едино: нам суждена гибель...
       Какое великое душевное разочарование принёс мне он! Пессимизм поддерживает и питает традиции изящества. Он понял теперь и оценил опасность пессимизма, приучающего к постоянным жалобам, ослабляющего душу и предрасполагающего к мистическим утешениям. Вот поживёшь с моё, человек, оценивший жизнь, когда успел нажить ты скепсис, где ж это ты нахватался такой мудрости, ведь затем человеку и душа дана, чтобы он мог любить. Отвернувшись со вздохом сокрушения, ищу каплю восторга в нашей полной печали серой жизни так необходимы они напоминают нам, что всегда можно, всегда должно найти в каком-нибудь уголке мира радость, без которых совершенно невозможна жизнь больших и маленьких человечков, немного надежды, света, живых красок несмотря на самые жгучие страданий нашей внешней жизни.
       Ничего не может быть плохо из того что никогда не бывает, если книгу не дописать не успеть, значит, конец несчастливый, мы же как никак взрослые люди, знаем, что нет объятий, которые в конце концов не разомкнутся, что, если долго держаться за руки это нередко заканчивается смертью, и что, если жить достаточно долго, можно увидеть конец света.
       Я наблюдал за вами. Все наладится, надо только потерпеть. Всё будет хорошо, особенно, если учесть, что ничего не бывает, и я ручаюсь тебе, ручаюсь, всё будет ослепительно хорошо. Но ты не бойся, это будет не скоро. До этого пройдёт ещё много времени, много скотины народится. Жизнь снова будет волшебной, вот увидишь. Мы ещё доберёмся до Тибета! Не смотря на деланную и внешнюю весёлость, всё будет заебцом, верно? За-ме-ча-тель-но, да?! Но разве это может помешать тому, что всё хорошо?
       Она довольно часто стучит в нашу дверь и интересуется, что у нас нового... как дела?.. всякий раз я отвечаю ей, что всё хорошо!.. о ля! ля! все просто замечательно!..
       "Мне уже 30 лет, - пишет он в своих заметках, - жизнь становится тяжёлым бременем. Я не вижу никакого повода быть весёлым, а между тем, казалось бы, что всегда должен быть повод быть весёлым".
       Не ради дел жить хочу. Нет. Быть хочу (не там, не тут), а в жизни, в жизни. Дурацкая кукла, играющая в жизнь. Дурацкие куклы, смотрящие в небо. А разве жизнь может закончиться хорошо?
       Всё это общие места; дешёвая пошляческая философия, скольжение по поверхности, какая-то розовая чушь. Кастрированный воинствующим оптимизмом.
       Экономика стабилизируется, социолог отбрасывает сомнения. У элегантных баров блестят скромные машины. Войны окончены. Невестки кусают губы. Подрастает поколение, дарят друг другу книги. Каждая женщина может рассчитывать на мужчину. Каждый делает своё дело, всё идёт своим привычным чередом, и жизнь скользит, сама не знаю как.
       Забывать обиды и сострадать. Новости расходятся, словно дороги на перепутье. Всё так и есть. Вращается рот у девицы, и ветер крепчает, как херес. Язык светится в самобытности. И плоть, утяжеленная солью власти, вынуждена вопрошать, слушать свист бытия, ощущать пределы возможного между виденьем и называнием. Слово - только чертёж. Можно ли воплотить способности? Истина ненавязчива, ищи её сам. За поступком следует бытие. Многими способами говорят о сущем. Культура рождает смыслы и способы их раздачи. Власть рождает реальность, обряды, истины, устанавливает таможню между деланьем и бездельем. Учения бдительны. Власть выжимает из свежести мира наши черты. Деревянное небо и море фиалок. Вот в чем зерно нашей скромности: человек призван обгонять себя самого, быть быстрее своей мысли, быстрее своего чувства, тем более быстрее собственного тела. Ни что не значительней человека. Но это не долженствование. Это и есть зерно нашей скромности. 0х1 Встречаются и вовсе лишенные жизненной роли. У них совсем ничего нет. И это "ничего" - божественное безумие.
       Тот, кто всегда сам. Не плывёт он ни по течению, ни против течения, но только так, как находит достойным. Не плывёт, потому что не кораблеподобен. Тот, кто ничего не требует, тем более не просит? Камень бросающий? Волшебный для всякого. Тот, кто во всём любовь? И свою любовь тогда безумно любит он? А иные, они находят это основанием для того, чтобы ратовать за вовсе нелюбовь? Рыба, плещущаяся в океане впечатлений.
       "II avait toujours l'air un peu triste, il ne s'est jamais habitue a la vie ici" - Он всегда был грустноват, так и не освоился здесь (франц.). Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому не больно умирать - Петрарка.
       Человек здоровый, энергичный, довольный собой, человек с большой и ясно сознанной им жизнеспособностью; жаден жить или, лучше сказать, не столько желание жизни, сколько желание "полакомиться", сопряжённое с совершенным отсутствием идеи смерти. Да, да, они сильны, у них такие серьёзные лица. Они не чувствительны, когда дело касается других людей, и редко вникают в их положение, если не хотят раскусить их для своих целей. Они не уважают права, если не уважают того, кто ими обладает, а это случается редко.
       Жили-были старик да старуха. И родила старуха сына республике. Как и полагается у культурного юноши, который отечеству на пользу и родителям на утешение. Жил на свете рыцарь бедный, солдат добра... жил он своеобычно.
       Я должен обнаруживаться, - ну, пожалуй, по той же необходимости, по которой пищит сверчок... или чего-нибудь в том же ничтожном духе; без всякой надобности, а как бы по инстинкту, по тем же побуждениям, по каким воробей чирикает или таракан шевелит усами (это такие штуки которые вроде как ни для чего не нужны а только просто, чтобы знать что они есть). Что такое существо? Существо есть вещь самобытна, не требуя иного ко своему исполнению.
       "Вы не находите, сударыня, что красота непозволена, недопустима?" - сказал он суровым голосом, подчеркивая, что он не хотел бы придать словам двусмысленность. "Я вас уверяю, - в будущем станут издавать законы против красоты..." "Следует помнить, что у мужчины жажда стать красивее совсем иной природы, чем у женщины: у мужчины это всегда желание смерти..."
       Не физическое насилие, не мордобой, а отсутствие своей норы - отсутствие места, куда уйти от их любви. Жизнь вне их - вот где неожиданно увиделась моя проблема. Вне этих тупых, глуповатых, травмированных и бедных людишек, любовь которых я вбирал и потреблял столь же естественно, незаметно, как вбирают и потребляют бесцветный кислород, дыша воздухом. Я каждодневно жил этими людьми. Всюду жестокость, их целые семьи, вдалбливают с детства... И этот город для них построен. Быть ли мне тем кто убьёт или тем кого убьют? То ли: обо мне кто-то скажет, что я оттуда. То ли: обо мне будут там говорить
       Ты оказался таким доверчивым, таким славным. Красиво куришь, вкусно говоришь и всё остальное. Мой бородатый младенец, со старой-престарой душой. Ты у меня такой не здешний, какой всё-таки... неприспособленный. Я люблю тебя таким забывчивым. Любимое занятие - интересоваться всем, что не приносит доход. Он так мало практичен и совершенно не умеет устраивать свои дела. С его повышенным, обострённым чувством, - совершенно жуткая впечатлительность - каприз природы, великое дитя окаянного мира сего. В сочетании с крайней степенью откровенности и безоглядности... Слишком чуткий и проницательный, чтобы обладать сильным характером, вдумчивые глаза. Я видел, как посланный в засаду воин погиб, потому что ему не захотелось защищаться. И правильно: где тонко, там и рвётся. Самое красивое возникает по недосмотру.
       Особенный зверь, попавшейся в лесу, которого надобно изучать, но на которого нельзя сердиться за то, что он зверь. Избранный отмечен красным знаком, как в бесконечном лесу дерево, назначенное под топор. Природой избранный провозвестник её прекрасных тайн. Они так редки, как кометы.
       Мои неземные, мы несчастные и неудавшиеся, а они преуспевающи, имена их да перейдут в потомство! Жизнелюбивые, отталкивающие и воинственные, как сорняки... И словно бы переволновавшись от того, что рядом с ним, в шаге от него существуют такие вот, не способные присосаться к жизни людишки, люди ни для кого...
       Нервные клетки человеческого организма. Учитывая то, откуда он взялся. "Недолепленный" природой, не привык ещё, не проснулся, сердце ненаученное. Интересен как представитель вырождающегося класса, имеющий музейное значение. Социально заданная ущербность... Статистически более подвержены, если только они вообще остаются в живых, а не кончают с собой оттого, что иначе нельзя. Человек в принципе не может жить в мире, который ему непонятен. Никто не способен сделать ничего такого, что бы было для него не характерно. Поскольку конкуренция слишком велика. Нельзя починить то, что не сломано. Метафизическая бездомность, "не-отмирность". Или ты просто дурак, или ты человек, упавший с Луны и ничего не понимающий в земных делах. Ты ведёшь себя так, будто вчера родился. Он так и не успел найти и приделать подобающее лицо.
       Хочешь, мы будем брат и сестра, мы ведь свободны, лепя глину поступков, законов бояться не надо. Никто никогда не знал, как ты проводишь ночи. Это не так уже странно, если учесть твоё происхождение. Когда он целует в губы, то следит из-под длинных ресниц. Когда он целует колени, закрывает глаза. Обаятельно робкие туши поцелуем глаза. У него есть всё - в этом он бесподобен. Все его считают добрым, но он мог бы стать и злым, если бы это не казалось ему лишенным смысла.
       "То, что Вы называете нечистотой, я бы назвала бесхарактерностью, но в том смысле, что у него нет буквально никакого характера и определённо нет никаких особо плохих качеств. При этом он живёт с такой глубиной и страстностью, которые нелегко забыть".
       Подобные высказывания можно обнаружить и в его письмах, где он писал ей о своем одиночестве. Он не жаловался, а принимал одиночество как неизбежное внешнее следствие того обстоятельства, что он наделен - а следовательно, и отделен от других людей - особой "способностью мыслить". "Одиночество возникает и выражается не в отсутствии к-тебе-относящегося, а в приходе другой истины, в извержении изобилия только-отчуждающего и единственного в своем роде".
       "Моя душа сплетена из грязи, низости и грусти... Это - золотые рыбки, "играющие на солнце", но помещённые в аквариуме, наполненном навозной жижицей. И не задыхаются. Даже "тем паче"... Не правдоподобно. И однако - так." И только попробуйте подойти к нему с прощающей улыбкой: "Рыбок выловим и вымоем, а жижу выплеснем".
       Хочешь знать один секрет? - Моё "Я" когда-то было унижаемо. Есть что-то неизлечимо нищее во мне. И, знаешь, ещё одна деталь - меня влечёт подохнуть под забором. Тщеславлюсь униженностью. И это неистребимо во мне, как грусть.
       Я думаю горлом. Мои мысли - если они у меня вообще есть - это вой; они ничего не объясняют, они вопят. Я до мелочей продумал все, за что так и не взялся. С утра до вечера я только и делаю, что мщу. Кому? За что? Не знаю, не помню - всему на свете... Бессильная ярость - никто не знает этого чувства лучше меня. Я живу, словно только что умер... Все, на что мы не способны, сходится в одном: в неспособности любить, неспособности вырваться из своей тоски. Что-то во мне самом иссушает и всегда иссушало меня. Черное начало, растворенное в крови, сросшееся с мыслью. Как бы я стал жить, что бы я стал делать без этих облаков? Самое светлое время моей жизни - когда я слежу за ними. Есть особое наслаждение - не поддаваться порыву покончить с собой прямо сейчас. Жизнь неудачника, полуразвалины, с приступами бесполезной и нескончаемой тоски, бессодержательной, замкнувшейся в себе ностальгии; жизнь пигмея, едва передвигающего ноги, погрязшего в болезнях и зубоскальстве... К тому же приятно не относиться к себе слишком серьезно.
       Я спрашиваю себя: разговаривает ли хоть кто-нибудь сам с собой так, как это делаю я? Я спрашиваю себя: а все ли со мной в порядке? Я прихожу к определенному заключению: я отличаюсь от других. Странно, что он знает нечто такое, о чем сегодня вряд ли кто-то догадывается.
       Когда для нас перестают существовать другие, мы перестаем существовать сами для себя.
       Я обогатил инструментарий ума вздохом сожаления. Всем лучшим и всем худшим во мне я обязан бессоннице. Я настолько погрузился в свою опустошенность, до того зарылся в нее, дошел до таких глубин, что, кажется, от нее уже ничего не осталось: я вычерпал ее до дна, истощил самый источник. Все мои способности убила тоска.
       С близкого расстояния любая мелочь, какая-нибудь мошка, выглядит таинственной; издалека она - полное ничтожество. Дистанция упраздняет метафизику. Философствовать - значит все еще быть заодно с миром.
       Стихи как таковые я понимаю все меньше; я могу теперь выносить одну лишь скрытую, неявную поэзию, поэзию совершенно без слов, я хочу сказать - без тех приемов и уловок, которыми обычно пользуются в стихах.
       Если я впадаю в крайности, то причиной - моя тоска, пресыщенность, тяга к сильным переживаниям, попытка хоть так вырваться из собственного маразма. Что это за знак и откуда?
       Я из другого мира, у меня за плечами - века непрерывных бед. Я родился в злополучном краю. Вспоминая о замыслах, из-за лени или дурного настроения брошенных уже вначале, ощущаешь себя худшим из дезертиров. Да, обожествление тоски не может пройти безнаказанно.
       Нет, он совсем не меняется в промежутках между теми случаями, о которых мы время от времени слышим, - разве что седых волос стало больше, удивленность - выше, печаль - глубже, - его жизнь идет сплошной линией - он совсем не меняется: он верен себе, как бомба, которая летит в нас. Но, увы, жить означает заблуждаться относительно собственной значимости...
       Человек идеально трезвомыслящий, а стало быть, идеально нормальный не должен был бы выходить за рамки того ничто, которое находится внутри него... Воображаю, как он говорит: "Оторванный от цели, защищенный от всех намерений, я храню лишь формулы моих желаний и горечи. Противостоя искушению делать выводы, я победил дух, как одолел я и жизнь отвращением к поиску в ней какого бы то ни было выхода".
       Когда-то у меня было некое "я"; теперь я всего лишь объект... Я пичкаю себя всеми попадающимися мне под руку снадобьями одиночества; лекарства, поставляемые обществом, оказались слишком слабыми, чтобы заставить меня забыть об этом.
       Сегодня, расписываясь на бланке, я словно впервые увидел свою фамилию, как будто не узнал ее. День и год рождения - все показалось мне непривычным, непостижимым, совершенно не относящимся ко мне. Психиатры называют это чувством отчуждения. Если говорить о лице, то мне часто приходится делать усилие, чтобы понять, кто это, - усилие, чтобы с трудом и неприязнью к себе привыкнуть.
       Один из пифагорейских запретов: 'Не пиши на снегу'. Почему? Из-за непрочности? Это будет мое прощание с идеей человека. Все живое меня пугает, ведь живое значит шевелящееся. Я бесконечно сочувствую всему несуществующему, потому что до боли, до безнадежности чувствую на себе проклятие, тяготеющее над любой жизнью как таковой. Я лишь последовательность своих состояний, своих настроений и напрасно ищу свое 'я'. Вернее, я нахожу его, только если все наносное улетучивается в восторге самоуничтожения, когда все, что именуют словом 'я', стирается и исчезает. Нужно разрушить себя, чтобы себя обрести; сущность - это самопожертвование.
       Быть неактуальным. Как камень. Настоящая поэзия начинается за пределами поэзии. То же самое с философией, да и со всем на свете. Слишком много неудачников я видел вокруг, чтобы попросту стать одним из них. Но может быть, я уже один из них... Все утро допрашивал себя, не было ли у нас в семье душевнобольных, пусть среди самых моих отдаленных предков... Их секрет - в ностальгии, ставшей знанием. Наукой печали.
       Мое 'призвание' - жить среди природы, заниматься ручным трудом, что-нибудь мастерить на дворе, а не читать, не писать. Или людей лечить. Там такие драмы бывают... Мне это близко, знакомо... Натурально как-то. Моя сила - в том, что я не нашел ответа ни на один вопрос. Все чужое: все очень мило, но, как я написал в открытке: просто смотреть вдаль на воду и больше ничего-ничего. Ветер, который так прекрасно замещает музыку и поэзию. Странно, что в краях, где он дует, ищут каких-то других средств выражения.
       Я обречен осуществиться лишь наполовину. И эта усеченность - во всем: в манере жить, в манере писать. Человек отрывков.
       Гибельная, певучая пустота в каждой клеточке тела - вот что такое Меланхолия. Когда она говорит, что узнаёт поэзию по тому ледяному холоду, от которого, кажется, не согреться уже никогда. Когда мы носим в себе зерна разочарования и нечто вроде жажды увидеть их проросшими, желание того, чтобы мир на каждом шагу развеивал наши надежды, увеличивает сладострастные подтверждения зла. Аргументы приходят на ум потом; так возникает доктрина, после чего остается еще опасность "благоразумия".
       Мы изгнаны из сообщества живых, чья единственная добродетель сводится к тому, чтобы ждать, затаив дыхание, чего-нибудь, что не было бы смертью.
       Когда больна душа, ум вряд ли останется не затронутым. О тоске можно рассказать теми же словами, что о море... В душе у тебя жила песня. Кто же ее убил? Чего же я хочу, чего хочу? Кто хоть когда-нибудь скажет мне, чего я хочу? Наплакаться и уснуть, другими словами, вернуться в детство - вот все, чего я сейчас хочу. Уйти в себя и слушать эту тишину, старую как мир, нет, еще древнее - тишину до начала времен. Невротик - это человек, который не в силах забыть.
       Троицын день. Только что дочитал книгу о последней любви госпожи де Сталь. При мысли, что все упомянутые в ней люди давно мертвы, мне стало физически плохо, даже пришлось лечь.
       Мне по душе ересиархи, чьи сочинения не сохранились и от которых дошло только несколько изуродованных, абсолютно темных фраз. Как это смешно - умереть. Придут с цветами. Привет цветам. Я люблю, когда стиль достигает чистоты яда.
       Музыка могла бы отчасти заменить нам несуществующий мир. Явственное чувство нереальности всего окружающего. Не ощущение, а убежденность. Всегдашнее сознание этой вселенской игры, хоровода призраков. Мысль - самая незаметная форма агрессивности.
       Мучась бессонницей, поневоле становишься теоретиком самоубийства. Верно кто-то сказал: 'Мы - то, чего мы не сумели'. То есть в каждом из нас нет никакого другого содержания, кроме всего, что мы так и не сделали и о чем непрерывно думаем. Иными словами, я - это мои сожаления.
       Привычка видеть вещи как они есть рано или поздно переходит в манию. И тогда человек оплакивает в себе того безумца, которым был и которым никогда больше не будет.
       
       Это мой тайный сад. Но ты говоришь как ребёнок, так не бывает.
       Ты не уходи, ты побудь с человеком, ведь приласкать его - никогда не вредно. Ты меня не жалей: у меня на сердце тепло, тепло... Просто надменное львиное сердце. Главное - любит, сердце большое, много всего внутри жила бы. Огромное сердце, в такое и с 30 шагов не промахнулась бы. Кто сумеет его обмануть, кто сумеет сделать его сердце большим и тяжёлым, как у телёнка. Ему нужна страна, мир, который невозможен и прост. А для этого нужно закрыть глаза и идти-идти... И если он сможет пересечь весь свет, истоптав железные башмаки, сердце его станет таким большим, что не уместится в руке. Где ты, благословенная моя страна голубых стен и свежести ночи? В такую ночь кони бредут по траве над прекрасной рекой и мокрое от росы пространство дремлет. И огромная луна белого цвета в полночь приходит бессмысленную вахту нести, светить. Я искал тебя долго и трудно, я не могу тебя найти, моя страна несбыточной мечты. Ах, как хочется красивых слов и всего простого - и нет ничего.
       Самые лучшие и прекрасные вещи в мире нельзя увидеть и услышать... их чувствуют сердцем. Не пожалеешь сердца - потеряешь самого себя. Что из двух ни выберешь, всё равно пожалеешь. Ах, как бесконечно больно и жаль... В пустой раздевалке школьной: "А что это у тебя?"
       Чтобы сказать, отчего эхо звучит, сердце стучит, - мало иметь диалектику и постмодерн, трогать дрожащей рукой: он шевелится на потном столе, хочет смолчать, но не в силах смолчать. Но, повторюсь: мало стучать сердцем, надо зубами стучать. Вот какое у меня сердце глупое, раскипятится вдруг, ничем не унять. Вздрагивает, брызжет, ноет в концах пальцев, в коленях. Обхватив себя и укачивая... Сердце можно убаюкать как малышку.
       "Куда идти? Куда?" - тоскливо повторял он. Я бегу, негодяй сбежал. Он бежит, бежит, сердце бьётся; бьющееся сердце - это праздник. Упрямые кони устало дышали. Опытная кошка. Алое падает, алое. Индия. Спящие слоны. Обмякшее тело, лужа крови. Вызовите скорую, пусть не двигается. Его сердце, как показало вскрытие, было полностью изношено.
       Я буду здесь лежать пока не заберут пока не заподозрят не заметят. Пока все ласточки не улетят на митинг, все ПВО не вымечут икру. Я буду здесь лежать не двигаясь к звезде не приближаясь к истине и цели. Есть многое на свете, есть многое, да видно не везде. Вот здесь к примеру нету ничего. Здесь я лежу не двигаясь на митинг не приближаясь к ласточке заметят не приближаясь воздух ПВО. И наш прощальный манифест услышит вся страна, хотя при чем тут вся страна, страна тут ни при чём.
       Спрашивается "почему"? - и ответ: потому, что окружение враждебно. Враждебность окружения растёт пропорционально длительности твоего в нём присутствия, как бы хорошо к ней не приспособиться. Кроме того, чем больше помнишь, тем ты ближе к смерти.
       Я встречал ее всего дважды. Достаточно редко. Впрочем, экстраординарное не измерить временем. Атмосфера отсутствия и растерянности, окружавшая её, мгновенно брала в плен, её шепот (она никогда не говорила громко), её неясные жесты, быстрый взгляд, не задерживающийся на людях и предметах, наконец её способность выглядеть восхитительным призраком...."Кто ты? Откуда ты появилась?" - эти вопросы преследовали каждого, кто оказывался рядом. Все попытки идентифицировать или, пусть даже и с неохотой, развеять её тайну, разбивались об очевидную невозможность получить ответ на подобные вопросы. Никто не был в состоянии понять ни то, как она дышит - какие, собственно, причины заставляют ее вообще дышать - ни то, что она ищет, оказавшись среди нас. Единственное, что не подлежало сомнению - это то, что она не отсюда, и мотивы, по которым она участвует в наших безнадежных обстоятельствах, находятся где-то в области простой вежливости или какого-то болезненного любопытства. Только ангелы и смертельно больные люди способны вызывать чувства, подобные тем, что возникали в ее присутствии. Очарование, вызванное сверхъестественным недомоганием. В тот момент, когда я увидел ее впервые, я влюбился в ее застенчивость, необыкновенную, незабываемую застенчивость, придававшую ей вид весталки, отдавшей все свои силы служению тайному божеству, или мистика, истощенного экстазом, навсегда лишившим его возможности вернуться на поверхность повседневной жизни.
       Обладая всем, что мир приготовил для счастья, она тем не менее выглядела опустошенной - находясь на пороге идеального нищенства и будучи обреченной роптать о нем в самом сердце Неощутимого. В самом деле, что на этом свете она могла признать и назвать своим, если молчание в ее душе было следствием недоумения перед происходящим? Была ли она одним из тех созданий лунного света, о которых говорил Розанов? Чем больше вы думали о ней, тем менее казалось возможным применять к ней вкусы и привычки времени. Какое-то невообразимое проклятье словно маячило за ней. К счастью, это присутствие в прошлом наделяло очарованием ее отсутствие в настоящем. Она должна была бы родиться в другом месте и в другую эпоху, в туманных и безлюдных пустошах вокруг Хауорта, рядом с сестрами Бронте...
       Выражение ее лица ясно говорило о том, что терпение не ее удел, что кошмар лет не коснется ее. Живая, она настолько не выглядела соучастником жизни, что даже краткий взгляд на нее не оставлял сомнений в том, что вы никогда больше не встретитесь с ней снова. Adieu было знаком и законом ее природы, отблеском предопределения, меткой ее кратковременного присутствия на земле; поэтому она носила ее как нимб, не из бестактности, но из солидарности с невидимым.
       Пока речь идет только о совершенно бесспорных случаях: медицина бессильна, смерть всё равно неизбежна, страдания больного неимоверны. Но, ступив на путь признания правомочности самоубийства и соучастия в нем, общество уже не сможет повернуть обратно. Разве душевные терзания менее мучительны, чем физические? Да и вообще порог боли - понятие сугубо индивидуальное. Муций Сцевола руку на огне держал и при этом мужественные слова говорил, а кто-то и от зубной боли готов из окна выпрыгнуть. Полмиллиона человек ежегодно кончают жизнь самоубийством, потому что их порог нравственных, психических или физических страданий ниже среднестатистического. Но эти люди ведь не виноваты, что родились такими чувствительными, зачем же обрекать их на прыгание с мостов и крыш, на самоповешение, самоотравление всякой дрянью и пальбу в собственный лоб?
       Один новый английский писатель так изображает самую основную опасность для необычайных людей, а говоря без ужимок - самоубийц, живущих среди общества, привязанного к обыденщине: "такие чужеродные характеры сначала тяготятся, затем впадают в меланхолию, затем заболевают и, наконец, умирают". Тот, кто не должен был быть рождён, не умирает, но именно гибнет... из-за этой заброшенности, не выдержав натисков самой обыкновенной жизни...
       Я запрещаю расспрашивать его самого. Поздней я узнал, что в тот же вечер он покончил с собой на каком-то пустыре.
       Разумеется, вполне возможно, что "нездешний" человек, умерший "на ходу", не тот, о котором я рассказал; что он не так жил, не так чувствовал и думал. Которому в ультимативном порядке было предложено самоуничтожиться. Поверженный, но не побеждённый.
       Противно в этой ослиной пещере. Уснуть бы... и вообще - самоубиться. Словно первый ученик в классе, набравшийся смелости хоть раз прогулять уроки. Красивые - всегда смелы. Наши жизни даются нам для обучения и развлечений. Мы создаём себе проблемы, чтобы проверить на них свои силы. Никто не может учиться в школе без контрольных вопросов. Господь хочет послать тебе подарок, он заворачивает его в проблему. Чем больше проблема, тем больше подарок.
       Но жить пока живётся только оттого, что не умираешь... Корень всего этого лежит в глубоком инстинкте жизни, но этот инстинкт самосохранения иногда как раз является импульсом к самоубийству - высшая форма любви к себе... Расчет надёжности расчета на чувство самосохранения.
       Смерть как извращение жизни, хотя и не указывает прямо на своего единственного и главного инспиратора.
       Требуется оптимизм в количестве, достаточном, чтобы поддерживать надежду, и пессимизм в количестве, достаточном, чтобы мотивировать беспокойство. Конечно, есть и другие средства найти себя, - прийти в себя из того оглушения, в котором обычно живёшь, точно в тёмной туче.
       Скажите, найдётся ли в жизни хоть что-нибудь, что сделало бы самоубийство в принципе недопустимым? В жизни нет ничего необходимого.
       До сих пор ни одна церковь, ни одна мэрия не придумали ни одного стоящего аргумента против самоубийства. Самоубийство является одним из отличительных признаков человека, одним из его открытий; никакое животное на него не способно, а ангелы о нем едва догадываются.
       Без него мир человека был бы не столь интересен и менее живописен: ему не хватало бы своеобразной странной атмосферы и целого ряда скорбных возможностей, обладающих несомненной эстетической ценностью, необходимых хотя бы для того, чтобы ввести в трагедию какие-то новые решения и сделать развязки более разнообразными.
       Античные мудрецы, дарившие себе смерть как доказательство зрелости, создали дисциплину самоубийства, забытую нашими современниками. Обреченные на заурядную агонию, мы перестали быть творцами наших расставаний с жизнью и арбитрами наших прощаний. Смерть перестала быть нашей смертью: нам не хватает великолепия единственной в своем роде инициативы, посредством которой мы искупили бы пошлую и бесталанную жизнь, и точно так же нам не хватает и возвышенного цинизма, роскошного античного искусства погибать. Закосневшие в отчаянии, смирившиеся со своей судьбой трупы, мы все переживаем самих себя и умираем только для того, чтобы выполнить ненужную формальность. Словно цель нашей жизни состоит в том, чтобы отдалять тот момент, когда мы сможем от нее избавиться.
       За всё, что человек не делает, он платит сам. В каком мире расположен человек, располагающий в этом же мире и суицид как один из пунктов собственной "активности", и каков мир человека, не допускающего себя к самоубийству? Чем различаются (если различаются) бытие, имеющее в виду самоубийство, и бытие, не имеющее его в виду? Что значит суицид принятый и суицид отвергнутый? На каком основании совершается это принятие или отвержение? Так последовательно проясняется необходимое условие самоубийства.
       Однако, когда вам больно, вы знаете, что, по крайней мере, не были обмануты (своим телом или своей душой). Кроме того, что хорошо в скуке, тоске и чувстве бессмысленности вашего собственного или всех остальных существований - что это не обман. Конечная вещь не просто изменяется, она "преходит", но преходит так, что могла бы и не преходить. Только возможность катастрофы отличает реальность от фикции.
       Так уж принято, что многие вещи люди не склонны обсуждать всерьез. Тем самым мы как бы уходим от необходимости ответа на некоторые вопросы. Самоубийство как раз и является одной из таких тем.
       Пусть тема будет всегда столь ужасна и серьёзна, сколь ужасна и серьёзна на самом деле проблема жизни. Быть может, я лучше всех знаю почему только человек смеётся. Наоборот. Я окончательно уяснил себе значение чувства юмора. Это демонстрация свободы. Ибо свободен лишь тот, кто умеет улыбаться. И раз улыбка исчезает, - в мироздании всё предопределено.
       Жизнь - это что-то вроде шутки, глупо принимать её всерьез. Серьезного отношения заслуживает лишь искусство, а всё остальное следует воспринимать иронически. Избавляясь от жизни, мы лишаемся удовольствия насмехаться над ней. Финальная же насмешка заключается в том, что, многажды ускользая, ты вдруг осознаешь, что ускользнул бесповоротно, - и, дабы не быть смешным, приносишь сам себя в жертву.
       Мое намерение состоит в том, чтобы предостеречь Вас от Серьезности, от этого неискупаемого греха. Взамен я хотел бы предложить Вам заняться пустяками. Ведь почему не сознаться: пустяки - это самое сложное в мире; я имею в виду осознанные, преднамеренные, добровольные занятия пустяками.
       Бывают ужасные моменты, когда театр жизни затуманивается, зрители исчезают, наши роли сыграны, и мы стоим, одинокие, в сумерках, ещё одетые в наши театральные костюмы, и мы оглядываемся и спрашиваем себя: что ты и где ты теперь...
       Заключения русского ума, столь всеобъемлющие, исполненные сострадания, неизбежно имеют привкус исключительной грусти. Именно ощущение, что нет ответа на вопросы, которые жизнь ставит один за другим, и что история заканчивается в безнадёжной вопросительной интонации, наполняет нас глубоким и, в конце концов, может быть, обидным отчаянием.
       Собственно говоря, в бытии и становлении вообще нет ничего утомительного, так же как вовсе не трудно существовать; при иных болезнях бывает трудно дышать, но само по себе существование проще простого; субстанциональное бытие не трудно и не утомительно, трудны и утомительны способы бытия и образ жизни. Разумеется, смерти необходимо некое согласие, т. е. капитуляция воли к жизни. Поэтому обреченный жаждет живительного воздуха будущего. Еще одну минуту, палач, еще одну секунду, чтобы загадать желание, подумать о будущем, и, может быть, великое чудо, которое иногда оправдывает наши надежды, наполнит пустоту этой крохотной отсрочки, превратив ее в необъятное будущее.
       Загадка суицидального сознания. Вопрос темперамента, не так ли? Может быть. Что я не исключаю, что смерть является просто-напросто результатом неправильного воспитания.
       Слепящий полдень. Суицид - это свято. А жизнь - это не само собой разумеющийся процесс и даже не хобби... Жизнь - это и есть непрерывный суицид. Но зачем говорить это тебе? Мы с тобой из разного воска слеплены, точнее из разного праха. Я просто не хочу быть в этом скверном месте. Пребывать здесь невыносимо. Я не хочу быть. Рок-н-ролл мёртв, а мы ещё нет, когда-нибудь да нужно это исправить...
       Но только когда затянется под сердцем петля одиночества и с чистой прибыли разума придётся оброк платить.
       Говоря словами Ницше, настоящую жизнь заслуживает тот, кто всё время отрицает саму жизнь; и любому человеку в конце его жизни, перед смертью, открывается шанс такой жизни, который, к сожалению, больше виртуален.
       Как бессмысленна смерть. Как бессмысленна жизнь. Может случится чудо, и не нужно будет ничего оправдывать. Но чудо приходит поздно и лишь на мгновение, когда солнечно жмуришься в тугой петле. Вряд ли этот номер пройдёт сегодня.
       
       Недавно я прочитал в школьном учебнике по психологии вот что: 'Открытость человека находит своё выражение в представлении о нём как о природном существе, в котором на макроуровне проявляются сущностные основы мира. <:> Как правило, понятие воли относится к зрелой личности, полностью отдающей себе отчёт в своих действиях и поступках. Исследования последних лет также выдвинули перед современными суицидологами проблему о спорном понимании самоубийства как сугубо аутоагрессивного акта психически больного человека, убедительно указав на то, что значительная часть самоубийств совершается психически здоровыми людьми в результате социально-психологической дезадаптации личности в условиях "микросоциального конфликта"'.
       
       Явление своей воли приводит людей к разным достижениям. Кто приучил себя думать о мусорной яме, наверно найдёт её. Прекрасен закон, что мысль ведёт человека. Прекрасная мысль не допустит до тьмы. Нельзя оправдываться отчаянием, ведь этот мрачный признак зарождается от собственного слабоволия. Вселившийся призрак в духе, действительно, повреждает его здоровье. Призрак не имеет общего с действительностью. Если люди проследят истинные причины отчаяния, то можно поразиться их ничтожности.
       Его чудачество бросалось в глаза, его одиночество сливалось с всеобщим. Ибо в жизни все думают об одном и том же, но каждый - о своём. "Зачем думать о том же, что и другие, - часто повторял он, облизывая пересохшие губы, - каждый должен думать о своём..." А когда в воздухе пахло весной, думал, что мир, в котором правят взрослые, создан для детей.
       Ведь сколь чудовищно заблуждение называть эгоистическими поползновениями...
       А потом пришло сознание того, что он безумен, а следовательно, не виноват, как невинны все безумцы, даже самые жестокие из них. Он был потаённым капризом природы, абсурдной крайностью, что обрела душу и плоть. Не потому ли в его облике было нечто неотразимое - черты тёмного божества? Его окутывают нечеловеческие токи.
       Почему вообще что-то или кто-то есть? "Я чувствую, что могу не быть... Следовательно, меня как мыслящего существа не существовало бы, если бы моя мать была убита прежде, чем я родился; следовательно, я не необходимое существо".
       
       Он кивает с удовлетворением, когда застревает лифт. Я всегда знаю, кто причинит мне зло, хотя сам человек, может, ещё и не собирается. У меня уже проблемы складывать некуда. Даже шифер ползет при виде меня. Просто пытались во всём добиваться лучшего: чтоб всегда на столе была еда - и чем бы еда эта ни оказывалась, поделить её на ломтики. Типы вроде меня реже и реже возвращаются восвояси. Я погиб, как гибнут дети.
       "Я" та барабанная шкура по которой палочками вечно колотит мальчуган? Или мы говорим только словами, посредством слов, о словах, как роман, стремящийся быть на французский манер? Я вас не понимаю. Прохожу сквозь стены, словно в них есть двери. Многие говорят, что есть.
       Я ни к кому не питал злобы. Просто я с этим покончил. Я желал им всяческой удачи. Среди них были и добрые, и храбрые, и выдержанные, и разумные, и они заслуживали удачи. У каждого из них свой конёк. Но меня это больше не касалось. И все же, перед уходом я оборачиваюсь к ним лицом, чтобы оно врезалось в их память.
       Обделённый вы, милейший, обделённый. Вы какой-то совершенно завёрнутый... Неровности характера
       И в русском и в английском языках "странный" и "странник" слова однокоренные. У них общее начало. "Странный человек" - это тот, кто странствует. Мы все здесь на этой земле - странники, потому нам тело и прочие части дадены. Говорят, что и земля наша тоже странница.
       Мытарь. Таким же - наверное - чудаком Христос был.
       - Ты странный, в этом же вся идея.
       - Идея? Какая идея?
       
       Мне вполне бы сгодилось словечко "новелла". Прогуливать убогий свой разум по неведомым путям. Коли можно быть таковым, сущее исчадие всяческой мерзости, так что больше подобает подавить оного, нежели оставить на воле. Думая узнать, почему это вдруг в обществе таком, как наше, стало так необходимо, чтобы: как подавляют, гасят огонёк, и не лучше ли было оставить их в том самом виде, чтобы жизни эти были одновременно тёмными и злополучными. Они просто ворчали, безадресно жаловались. Обратить внимание на их жалобы и на их мелочную возню и заклеймить их обидными выражениями. Смешна мне нелепость насилья, но среди всей этой челяди я меценат и тиран.
       И свобода, будучи необходимостью, отрывала мне часто подлинную сущность чудовищно безусловным сверхрабством, и бежал я от свободы... Свобода всегда была исключительно(й) возможностью. Ты бежал по спирали...
       Если рассмотреть проблему достаточно внимательно, то вы увидите себя как часть этой проблемы. Я много об этом думал. И мне кажется, неправильно, что я - часть проблемы. Нехорошо. Для многих людей. Я не могу быть решением проблемы, если я - ее часть. Нет проблем, от которых нельзя было бы убежать. Как просто разрешаются иные из них! Всякое бытие, которое можно отрицать, тем самым и заслуживает отрицания; и быть правдивым значит...
       Страдание не служит возражением против жизни. Где логика? Ведь если жизнь естественна, значит сопротивление ей противоестественно!
       Никогда не следует обсуждать идеи, только ощущения и образы - ведь идеи не возникают внутри нас, идеи никогда не являются по-настоящему нашими.
       Дерзкие умствования выпившего семинариста, декаденствующий студент прохладной жизни, самый отчаянный народ. Дорога находится в руках мальчишек. Наши самоубийцы дискредитируют самоубийство - не наоборот. Хотя, говорят, что перед этим человек проклинает свою жизнь.
       А я, говорит, в речку прыгну. Напрасно предостеречь своим последним душевным воплем существа, которое, повторяю, быть может, изнывает в тоске по жизни. Ни одно желание не даётся тебе отдельно от силы, позволяющей его осуществить. Идёт навстречу желаниям человека, утешает и успокаивает его, но не к добру людям исполнение их желаний.
       Он нашёл в душе меланхолию, об этом также он оповестил NN. Радуйтесь, - ответил на это его приятель. - Меланхолия не отброс, а сердцевина крови. Она рождает героев, потому что, гранича с неистовством, подвигает их на деяния многоотважные. Мой милый друг, вы уже в возрасте, когда принимают мужские решения. Самоубийство не отрицание воли, а явление могучего её утверждения.
       Дружба как явление - почти так же, как и любовь - является источником такого количества разочарований и бессмысленных надругательств, что было бы полным безумием пытаться существовать без неё, лишая себя всех этих сюрпризов.
       Верный способ не сойти с ума в иных обстоятельствах: вспомнить о нереальности всего окружающего и не расставаться с этим...
       Знаешь, поступки, о которых сожалеешь поначалу, они единственные, о которых память остаётся. А раз остаётся, значит, они и есть самое ценное. Если хочешь что-либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе так ничего и не сделаешь. Когда дело касается мелочей, можно и спросить, а ежели речь идет о важном - никогда.
       Ты сказал когда-то, что ненавидишь всю нашу жизнь, - раздельно выговаривая каждое слово, спрашивал отец. - Ты и теперь ненавидишь её? Так же размеренно и медленно звучал серьёзный ответ сына: "Да, я ненавижу её от самого дна до самого верху. Ненавижу и не понимаю". Ты нашёл лучше?
       - Спасибо скажи, что уцелел, что живёшь, дурак беспамятный, - ругнул его хозяин.
       - И навозный жук живет! Ежели людей по работе ценить, тогда лошадь лучше всякого человека, возит - и молчит. Формально правильно, а по существу - издевательство, а если рассудить - так незачем, вроде насмешки как будто...
       Иногда забудешься... Вспомнишь, что работаешь и для детей... За подарки даже маленького ребёнка учат благодарить, однако "взрослый" может благодарить не по научению, а по свободному желанию, от всего сердца.
       Между нами и вами та разница, которая между человеком, упавшим в воду и купающимся: обоим надобно плыть, но одному по необходимости, а другому из удовольствия. Но истые пловцы - те, что плывут без цели. Это игра, в которую может играть каждый. И заплыв продолжается, хотя и написано: "не заплывать".
       Я отказался от мысли обнаружить в нём какой-нибудь изьян. Но он меня не отпускал. Я прочёл в его глазах спокойный и неумолимый приговор. И тут я понял, что нас разделяет: мое мнение о нем его нисколько не затрагивало - для него это была жалкая психология, вроде той, что разводят в романах.
       Стыдно быть хорошим. Хорошая привычка - говорить встречным гадости, но я люблю совершать благородные поступки, это моя слабость. Мер-рзавец! зачем ты притворился хорошим человеком!
       Но несправедливость сегодня окажется справедливостью завтра. Я торю дороги там, где о них постарались забыть и назвали спячку счастьем. Я тружусь ради человека, созданного прекрасной несправедливостью. Логика доброжелателей мне знакома.
       Пока сердце помнит запреты, человек жив. Но мало-помалу они забываются. И тот, кого хотели спасти, погибает. Так расточают они самое драгоценное из своих сокровищ - смысл существующего.
       
       Почему мне не желать смерти? Я ненавижу жить. Единственное, почему я продолжаю это делать, это потому, что я удачно выделяюсь на фоне остальных людей, а крохи мне не нужны. Если бы я знал что меня ждёт впереди - я бы вышел в окно.
       Преимущества своей утончённой жизни... Если ты сравниваешь себя с другими, ты можешь стать самодовольным или ожесточённым, ибо всегда кто-то будет выше или ниже, чем ты сам. Так что и жизни-то, по сути дела, нет никакой. И пока не тошнит от ежеминутной необходимости думать, что тебе выгодно, а что нет: наверняка известно лишь то, чего ты не должен делать. Если б я уехал, не думаю, чтобы мне захотелось вернуться.
       Не хочу играть в куклы или дурачиться, и меня прошу избавить "от всякия скверны". Ну-с, до приятнейшего свидания-с... - и адью, вряд ли свидимся вновь. Прошу любить и жаловаться.
       Там, где задумчивое лицо незнакомого человека - присутствие становится легче.
       Жизнь не даёт повода для фиксации. Физических возможностей нет. Превращаюсь скорее в лёд. В нас смолкает музыка, под которую плясала жизнь, - и всё тут.
       Я всегда боялся опустошённости, боялся, что у меня не будет, в общем, никакой причины существовать и дальше. Мы так легкомысленны от природы, что лишь развлечения не дают нам умереть на самом деле.
       Как знаешь, как знаешь... Не гадано, не думано. Слово "утопизм" придумал в 1516 году некий г-н Мор, образовав его от греческих корней, и означает оно что-то вроде "выходца ниоткуда". Человек нередко, в мечтании своём против гнусной жизни, стремится недосягаемая досягнуть и к недоступному доступ найти. А вследствие того или повод для раскаяния, или самую скорбь для себя обретает.
       "Человек может выдержать любое "что", если у него есть достаточно большое "зачем". Но мне это надо? Вечность разберётся, "кто из нас холоп". Зачем я пишу о вечности? Никакой вечности нет. Всё очень-очень хорошее и очень-очень плохое длится очень-очень недолго. Так же, как ты смирилась со своим именем и возрастом. Невидимая глазу смирительная рубашка. Жажда иного берега... но ужель? Ужель клетка эта суть наш мир? Иль она - злая пародия на ощетинивающихся окружающих? Ведь они зорко следят, чтоб висел на клетке замок.
       Судьба-злодейка, переехала жизнь приспоткнувшаяся, извилистая, прихотливая. Всё, ради чего жил и я... - лишь звено в бесконечной цепи человеческой пыли, слышу жизнь, слышу её триумф. Не самой жизни, а её медлительной прозы, размечающей наши тусклые... Нет нет, не говори, что в мире много прозы. Всё ближе к гнезду человек. Тень бытия, где жизнь драматична, интересна. Мы живём - это мрак, это ужас и смерть. Нам не ведомы цели, дороги, что хотеть и чего не хотеть. Мы все ищем универсальный закон организации своей жизни, который сделает всех нас счастливыми.
       "Жизнь - есть Злобный змей, медленно ползущий в сыром лабиринте времени, всякая чешуйка которого отражает лицо, каждого из нас, тех, кто считает своё существование не бесполезным, передвигаясь тихо, меняя день и ночь так же часто, как и чешую; он оставляет за собой след, который позднее смывает дождь..."
       Тихо шепнёшь и ты одной из своих избранниц: "Жизнь - драгоценный камень в оправе смерти, косточка вишни, ядро в скорлупе ореха, жемчуг упругой рифмы в моллюске прозы, зверь в лабиринте, дитя в колыбели смеха, что и во сне рукавом утирает слёзы". Цветы нужны, чтоб скрасить гробы, а гроб напомнит: мы - цветы...
       Даже если вся жизнь - увёртка, перед лицом смерти - правда и мудрость. А если вся жизнь - правда и мудрость, тогда каков итог?
       Парень думал: "Кто же здесь нас оборонит от зла?" Обуреваемый бездной студент сосредоточенней фильтра аграрного агрегата. Морж перетряхивает в себе нечто щекотно порхающее внутри, что не знает сна. Морж и студент в своих трудностях без возврата... Усатая рыба в аквариуме рывками снимает швы с лунного дна. Города абсолютно другие во сне, чем на плане застройки. Сны переименовывают объекты, которых нет. Равнины тормозятся, засыпая под углом теннисного мяча, цепляющего сетку. Снящиеся собаки не берут след... Где выбрать место? Пейзаж в оригинале был, как вы понимаете, несколько более изыскан. И внезапно мне начинает казаться, что и мы здесь уже давно и что все это - сон, в котором мы застыли; сон, который может прервать любая мелочь, даже простое движение век.
       Идти было некуда, а надо куда-нибудь пойти. В моём присутствии женщина покрывает ногти лаком. В дождливую погоду спрашивают 'куда пойдём?' Чаще всего мои мысли грустные и задумчивые. Но зачем я тут.
       Мне не хватало ощущения проделанной работы, и на меня уже напала смертная тоска, которая наваливается в конце каждого напрасно прожитого дня. Неужели я уеду? Никуда. На кой чёрт праздношатайка я копчу небо?
       Решай ты, ибо ты человек занятой, рабочий, а я болтаюсь на этом свете как фитюлька. Даром совершенно живу.
       Именно из-за этой мысли о смерти, с одной стороны освобождавшей меня, а с другой - парализовавшей, я не стал приобретать никакой профессии. Когда все время думаешь о смерти, нельзя иметь профессию. Поэтому-то я и стал жить так, как жил, - на обочине, подобно паразиту.
       Разглядывая бархатное небо, я шёл к нему в угнетённом настроении. Человек рождается, чтобы умереть. Что это значит? Болтаешься и ждёшь. Ждёшь маршрута А. Августовским вечером ждёшь пару больших грудей в гостиничном номере. Ждёшь, когда заговорит рыба. Когда свистнет рак. Болтаешься. Взадвперед. Либо туда повёрнуты, либо сюда. Что-то мне неспокойно и плохо все последние дни. Я и сам не знаю, отчего это происходит. От жары. У меня и мысли дикие.
       Присмотревшись, понял: людям - всем - решительно нечего делать, жизнь <нрзб.> не то, чтобы найти занятие и куда-нибудь себя деть. Вечерами это заметнее всего. Наконец: мне скучно, а я постоянно ничего не делаю. Записыванье же действительно как будто работа. Говорят, от работы человек добрым и честным делается. Ну, вот шанс по крайней мере.
       Произносить 'пора бы'. Там - земля, да небо, да - я. Куда ты встал, куда? Где всегда сейчас, а вчера сегодня. Портится характер, где-то в поле буксует тарахтящий трактор. Избранничество? Миф календаря. К сожалению, жизнь - одна. Загадка велика, хотелось бы хоть что-то в жизни знать наверняка.
       Я отключаю телефон, иначе он будет трезвонить всю ночь, а я каждый раз буду надеяться, что это ты. И каждый раз испытывать разочарование. Разве я мог такое предвидеть? Если мне некуда идти, я иду к ней, но каждый раз быстро запутываюсь в бесконечных оправданиях, которые ее не удовлетворяют. Она только и знает, что твердить: 'И как такое могло прийти тебе в голову... И как такое могло прийти тебе в голову...' Это заклинание преследует меня даже тогда, когда я остаюсь один. И только одна мысль: как-то неловко падать и умирать при чужих. Неловко умирать при чужих... Неловко падать и умирать при чужих... Ясно, что умирать среди чужих людей - дурной тон. Человек должен умирать, окруженный семьей и в частном порядке, так сказать. Иногда не понимаешь простейших вещей, подумал он. Лесных удмурток, тех, что носят косы, осталось мало. А в Китае есть. Надо забыться и уйти куда-то вглубь. Нежность воды - надежней всего, что я знаю.
       Напряжённая сосредоточенность, усталость с оттенком горечи, растерянность - таковы последние портреты.
       Тот, кто устал от мира, бесконечно устал? И это значит, что он устал также и от того, чтобы уставать? Ведь вопрос о человеческой свободе всегда становится вопросом об усталости человека от своего бытия. Ведь отказывающийся возделывать, как и другие, осенью свой урожай пожинает.
       Ты не управляешь, власть - это принимать последние решения, решать когда закончился разговор, вот что такое власть. Таким образом, если их можно стерпеть, снесём их; если же нет - уйдём из жизни, раз она не доставляет нам радости, как уходим из театра.
       Самый зловещий из всех земных звуков - тиканье часов.
       Свистеть щеглом и сыто жить, а также лезть в ярмо, потом и то и то сложить и получить дерьмо. Короткий запах злого смысла твоих обыденных забот, и стрелки крутятся не быстро, и время делает аборт. И день бежит, и дождь идёт, во мгле летит авто, и кто-то жизнь у нас крадёт, но непонятно кто.
       И ты не будешь из-за неё судьбе полные упрёков рожи корчить. И если это, как ты говоришь, делает нас людьми, которых за шиворот зацепив волочет часовая стрелка, а потом толкает с обрыва, если нельзя ничего забыть, а только поставить в упрёк, обвести в кружочек и если именно это, как ты говоришь, делает нас людьми, то я предпочёл бы себя постареть надолго но быстро и не успев ни с кем попрощаться, превратился бы во что-нибудь искренне никакого не имеющее ни к чему отношения наипаче ко мне, но он был совершенно прав, совершенно прав, потому что поздно и нельзя, как ты верно заметила, именно это делает нас людьми.
       
       Эх, кабы околеть. Девка крепостная ночи напролёт плакала, думала: пойду сигану с бережка, бултыхнусь в прорубь... Даже деревья стояли понурые и неподвижные, точно замученные. Всё глядело сумрачно, сонно, всё говорило об угнетении. Это было что-то горькое, полное безнадёжности и вместе с тем бессильно строптивое. Потерянно оглядывался он кругом в букете улиц, где горшки с цветами на окне - заблудшая овца, лунный кот, пробирающийся по своим делам, весь распроклятый день пресмыкавшийся на улице. Сумрачный, тускло смотря по сторонам, в отчаянье он бродил по улицам и, наконец, поздно возвратился домой. Возвращаясь, он чувствовал только одно - тупую тоску.
       У людей, стоявших за прилавками был какой-то суетный и случайный вид. Продавцы двигались медленно. На их лицах, как тяжёлый грим, лежала дневная усталость. Так медлительно, что можно было бы жить на Юпитере. Вдруг увидеть на стекле окна в отражении собственного лица усталые глаза своего отца. Видишь, устал глаз говорящий, следящий, скользящий думать устал спорить сам с собой слышать устал скрывать свою негодность для дела в деревнях усталости, где тождественны все существа. Я не хочу бороться против безобразия, я не хочу быть обвинителем, не хочу даже обвинять обвинителей. Мой аргумент, помните это твёрдо - только отвращение. Я отведу взгляд; отныне это будет единственной формой моего отрицания. Мне, в сущности, всё равно, кому я возражаю. В сущности, и сам предмет нашей дискуссии мало меня интересует. Продавцы - рабы магазинов и ларьков.
       Как часто бывает нужное слово не подворачивалось - поэтому я повернулся и вышел из магазина. Помню, я ушёл оттуда как изувеченный, с какой-то необоримой, на-смерть уничтожающей тоскою в сердце, такой, что невозможно мне в ту пору жить, совсем нельзя. Как будто я один человек на всём свете. И стало мне страшно и очень печально, и так до сих пор. Болезнь это у меня, должно быть. От этого и подохну. Хорошо, только когда я забываю о себе. Когда есть лишь глаза, или уши, или кожа. За два-три последних года не помню ни одной счастливой минуты.
       
       Я изучаю курящих мужчин с заспанными глазами, в помятых брюках, со следами ночи на коже. Каждый может быть каждым. Эта обстановка становится незаменимой и главной при поступлении ко мне потусторонних сигналов.
       Уныло села на стул, помолчала глядя на ноги себе, потом, нейтральным, устало бесцветным голосом спросила: "Ну, как вы поживаете? Что поделывали?" А как поживает наш знакомый Юбельблат?.. а?.. он по-прежнему близорук?.. и всё так же читает чужие мысли?..
       Утром бывает утро, а вечером - вечер. Мой взгляд в автобусе никому не мешает. Заметь - как много лет мы говорим одно и то же.
       Ну, как бывает, когда проснёшься, мысли уже совсем другие, во всяком случае...
       Последние дни занимаюсь бог знает чем. Подолгу смотрю на себя в зеркало. Иногда кажусь себе нереальной, словно передо мной вовсе не моё отражение. Приходится отводить взгляд. Разглядываю свое лицо, глаза. Пытаюсь разобраться, о чем они говорят. Что я такое. Почему - здесь. Я - никуда не гожусь и нет мне ничего... нет ничего... Надоело мне, лишняя я здесь... Мир стал мне не в радость. (Девы, погасившие свои светильники.) Мне - которой так нравилось слушать, как скрипят его шестерёнки, цепляясь одна за другую, любоваться, как прекрасны краски его причудливой мозаики. И по улице идти с чувством, с расстановкой - то правую ножку вперёд, то левую. Я не слишком здесь счастлива. Но на свете так много людей, не правда ли, которые тоже не слишком счастливы? Вы ведь согласны со мной?.. как вы считаете?.. Я здесь, как персик в столярной мастерской. Для кого и зачем я берегу себя? Для какой тёмной безвестности? ...и мысли мои как дурные рисунки, которые следует сейчас же порвать.
       Все грешны. Да ведь сказано: за один вздох всё прощается. И, стало быть, цени только одно - дыхание жизни. Ты везде лишняя, да и все люди на земле - лишние. Ты только почаще напоминай ему, что он хороший парень, он тебе - поверит. Запомни: как только человек признает свою ошибку ему всё прощается.
       Я к вашим ласковым пальцам прижму усталые веки. Ты думаешь - моя жизнь не претит мне завтрашним днём? Я дам тебе совет: ничего не делай! Просто - обременяй землю, а там пусть тебя носит каналья судьба, ведь на то и живёшь, чтобы срывать цветы удовольствия. Природа и судьба - это единственные силы, которым никогда не стоит отказывать в повиновении. Вот, судьба играет человеком, а человек играет на трубе. Внешняя и внутренняя судьба - разные... несмотря на неспособность к изменению запечатлённых линий на твоих ладонях и зашифрованных в гороскопе, это карта со стрелкой.
       Рано или поздно умрём, стало быть, хандрить по меньшей мере нерасчётливо. Правильно бабушка говорила: "Не торопись на тот свет - там кабаков нет!" Говоря вообще, - то не след этого делать.
       Тем не менее, когда ваша судьба состоит в том, чтобы терпеть нечто, что является (или кажется вам) хуже, чем обычная судьба человечества, принципы мышления Спинозы о целом или, во всяком случае, о делах больших, чем ваше собственное горе, - полезны. Бывают даже времена, когда мысль, что человеческая жизнь со всем тем, что содержит в себе зло и страдание, есть бесконечно малая часть жизни вселенной, приносит утешение. Такие размышления, возможно, недостаточны, чтобы составить религию, но в мире горестей они помогают здравомыслию и являются противоядием от паралича абсолютной безнадежности.
       Собственно, исполнение не вдохновило её и тогда. Но, по большей части, было всего лишь досадно, что все превращается в очередную 'Санта-Барбару', а чужие человечьи детеныши, бегающие по улицам, не вызывают ничего, кроме недоумения.
       Каждый из нас мечтает сделать выстрел в французской опере. Как бы не мерзко слякотен был день. Мораль сей басни такова - когда захочется познакомиться, и окунуться в атмосферу, где не надо лгать, прятаться, скрывать что-либо, где можно "танцевать, стонать, раздеваться, одеваться, целоваться, пить, вытирать мокрые отдвижения тела, топтаться на месте, прислонившись к стене выяснять отношения, сниматься, исчезать..." Не хочу больше плакать в подушку!! Нажарить кукурузы, причесать женскую головку, посмотреться в зеркало, пахнуть духами. Плюхнусь в подушки, и ищите меня... рыдающую у экрана.
       
       Ну, бей, пока сердце кипит и кровь горяча! Я себе новую кровь нагуляю.
       Тяжело, я устал внутри. В сердце не чувствовалось никакого иного желания, кроме жажды безусловной тишины. Через два шага рассвет. Два шага, два шага...
       Что бы теперь, однако ж, какую бы штукенцию предпринять. Я спрашиваю: как быть? Рождаться заново? Среди обиженных судьбой? А не послать ли всё к чёрту? Сколько угодно, не извольте беспокоиться-с. Пожалуйста, не стесняйтесь, делайте, что вам хочется. В нашей достойной сожаления жизни мы проделывали вещи и похуже. - Так наплевать на свою жизнь, беспечный. - Подите вы к чертям! Выражение безнадёжности и безвыходности на лице. Господи, куда иттить? Да иди ты хоть на каторгу. Куда уходить нам хоть нечего делать здесь, озираясь брезгливо? Ну, куда я сейчас пойду?.. У меня... ннет... ничего нет! А не то и вовсе чёрт с ним совсем; чёрт возьми совсем! Приди, спаси. Проси... Сейчас проси... Быть может, завтра будет поздно. Смени меня, смани меня... никогда не меняйся местами, никогда ни с кем!
       Эк тебя неугомонный бес как обуял! Эх, парень, запутался ты, заблудился в закоулках жизни.
       - Вы кончите тупиком.
       - Ошибаетесь. Я с него начал.
       ...А потому чувствую, что, по крайней мере, с той стороны не уткнусь в стену и что я совершенно свободен.
       Я найду, куда себя деть... Я знаю, я знаю где выход. Чаще всего выход там где был вход. Но разве, разве лабиринт имеет дверь? А на двери той замок, который хоть кто-то мог бы отомкнуть ключом? Ведь стремление открыть, открыть раз и навсегда... выход из него, вероятно, только в безумии. Приходите быстрей, а лучше как ни можно скорей, ведь я скоро исчезну. Живая собака лучше мёртвого льва. Человек, пришедший говорить о деньгах. Потому у нас охоты к жизни и нет. Впрочем, теперь ему, решившему вернуть билет, было всё равно; самоубийство из-за пустяка, считай, что от скуки - обмен судьбы на мимолетный каприз. А тут возле простосердечные друзья жмут плечами. У вас сдали нервы, это понятно. Это что за дурацкие разговоры! Ты человек или слякоть? Как тебе не стыдно? Явный мятеж твари.
       
       Конечно же, люблю читать чужие письма и дневники, ища то, что тронет вялую душу дублёра. Трогают, например, каракули: "С утра заплела косички". Я хочу сказать что-то очень изящное, например: В мире - ничто не вечно, за этим афоризмом не надо далеко ездить, а обратно - тем более. Жаждущий света - темен, и пусть тёмными будет обманут. Солнце мрачно, хотя и греет, подобно порочной любви.
       Это изумительная женщина, подлинно вашего жанра, женитесь на ней... Нет, я пессимист, мне ненавистна идея продолжения человеческого рода. Женитесь на ней сами, она будет как раз нужной для вас женою. Всё-таки она очень располагает к вам.
       Ничего не случилось. Просто разглядела себя. Вы очень умный, очень порядочный человек, но вы слишком влюблены в гармонию, а я бы всё время вам разрушала её. Откажите мне в вашей дружбе. Нет нет, забудем друг друга. Вы ошиблись, выбрав меня.
       Летние вечера, когда загадочны становятся лица встречных, когда редкие прохожие оглядывают друг друга особенно внимательно. Какая-то сказала про добрый вечер. Надо ответить: она - знакомая. Объявление о знакомстве. Безденежный, безнадёжный, циничный романтик ищет родственную душу с телом противоположного пола, к которому можно было бы прижаться, когда совсем грустно. Человек я нервный, слезливый и циничный, страдающий язвой желудка и больным, детским воображением. Хочу найти: взгляд пронзительный, улыбка - ослепительная, солнечного, стремительного, решительного, чувственного, удивительного, умопомрачительного, яркого, внимательного, рокового, привлекательного, классного, честного, потрясного, крепкого, дерзкого и забавного, заводного и славного, жаркого, желанного, и т.д. Мой удачливый, сильный Пьеро, без тебя нет любви, прости мне тот вечер. Мальвина. А/я 32. Впрочем, вы как будто поскромнее других, такой уютный, точно большой пушистый кот. Женщине возле вас, наверное, укромно, тепло...
       Малышка вовсе недурна. Я ещё раз повнимательнее смотрю на неё. Юбка плотно облегает фигуру... ну и улыбка тоже... Она улыбалась не потому, что ей было весело!.. а шаловливо и, в то же время, как бы говоря: 'Я сейчас покончу с собой'. Походка у неё тоже была чёткая, ноги и щиколотки хорошего рисунка - любительницы пожить, наверняка способные напрягаться как следует в нужную минуту.
       Ничто из того, что она говорила, не касалось окружающего мира, все слова были обращены исключительно к ним одним. Склонив голову набок, говорит: 'А вот и я!' Можете болтать со мной, меняться музыкой, ругать за лень, хвалить за всё, отпускать на все четыре, шелестеть страницами, гладить кошек, делать мне массаж, смотреть свысока, помнить несмотря на. И она произносит: 'Волноваться должны вы'.
       Мои интересы: ...music, auto, voyage, клубника, скорость, пряный запах сирени, ветер в лицо, играющий волосами, мороженое с карамелью, липовый цвет, ананасы в шампанском, сходить с ума по тебе, лето, июльский гром, дыня, движение, Венеция, ночь, ночные прогулки, Моэм, Милан, shopping, встречи с друзьями, когда боги сходят с ума, умные и позитивные люди, sunshine in the rain, делать глупости, смеяться, ночные прогулки и путешествия, пробуждение природы, захватывающие книги, радоваться мелочам, приятное пробуждение, море, морской бриз, ласкающий кожу, люди, умеюще чувствовать, сильное и слабое, старое и новое, изменчивое и постоянное, далекие города, новые ощущения, кошки и кони, японская кухня, аромат миндаля, мандарина, цветков апельсина, когда от тебя пахнет Givenchy pour Homme, ветер перемен, запах душистого табака и лаванды, фотографировать, получать подарки, праздники, страсть, целоваться, трещать по телефону, дарить любовь, фантазировать, засыпать на твоей груди, вечное сияние чистого разума, ожидать чуда...
       Тюльпаны (потому что они сочные и хрустят), выбирать подарки для тех, кого я люблю, свежая постель, типографический запах от только что купленной книги, гладить больших пушистых кошек, за которых я не несу ответственности, запах осени и жухлой листвы, знать, что у друзей всё хорошо, звук, возникающий при открытии бутылки вина (такой тихий "чпок"), заниматься любовью, первый раз с кем-то целоваться, камины (не бутафорские), туфли на высоких каблуках, бесцельно бродить по городу, новенькие банкноты достойного номинала, смотреть как поднимается пенка на кофе, быть сильной, быть слабой, мешать бабушке стареть, шерстяные пледы в клетку, большие калькуляторы, ждать встречи, мечтать, добиваться, смотреть, как играют маленькие смышлёные дети, неожиданно хорошие фильмы, черника и ежевика, включать радио и попадать на любимую песню, большие острые ножи, книжные магазины, мокнуть под проливным дождём, возвращаться домой...
       Мы говорим: "Спасибо тебе за то, что ты есть", когда не можем сказать: "Я тебя люблю". Мы говорим: "Мне незачем больше жить", когда хотим, чтобы нас разубедили в этом. Мы говорим: "Здесь холодно", когда нам необходимо чье-нибудь прикосновение. Мы говорим: "Мне от тебя больше ничего не надо", когда не можем получить то, что хотим. Мы говорим: "Я не поднимал(а) трубку, потому что была занят(а)", когда нам стыдно признаться в том, что слышать этот голос больше не доставляет нам радости. Мы говорим: "Я никому не нужен(нужна)", когда мы в действительности не нужны одному-единственному человеку. Мы говорим: "Я справлюсь", когда стесняемся попросить о помощи. Мы говорим: "Ты хороший друг", когда забываем добавить "...но тебе не стать для меня кем-то большим". Мы говорим: "Это - не главное", когда знаем, что у нас нет иного выбора, как примириться. Мы говорим: "Я доверяю тебе", когда боимся, что стали игрушкой. Мы говорим: "Навсегда", когда нам не хочется смотреть на часы. Мы говорим: "Я был(а) рядом", когда не можем найти себе оправданье.
       В нём есть особенное свойство, меня как будто он огнём божественным, - но чувствую при нём захватывающее беспокойство. Столь понятная мне аура отвращения к жизни, ко всем играм современников идёт от него. Он одинок и зол на весь свет, так же, как я. Так же, как я он не идеализирует природу людей, не верит ничему и никому. Он нравится мне ещё за то, что никого никогда не судит. Взрослый аморальный парень, любящий говорить неприятные и циничные вещи. Речь его грамотна и витиевата. И в то же время такой обязательный. Когда он переступал порог, казался несколько смущённым и скованным до того момента, пока не увидит знакомые лица. У него был чудесный, мягкий и тёплый голос, с пленительною родственностью; он воспринимался не как звук, а скорее как прикосновение. Я дорожила этим ощущением.
       Не важно сколько мужчин было в моей жизни, важно сколько жизни было в моих мужчинах... Я люблю этого человека. Точно. (Лед, как и должно быть, - холодный, розы, как и прежде, - красные.) И любовь меня куда-то уносит. Но вытащить себя из этого мощного потока невозможно. Ни единого шанса. Кто знает, вдруг несет меня в совершенно особый, неизведанный мир. А может, это - опасное место. И там уже притаилось нечто (некто?...), и оно глубоко, смертельно ранит меня. Наверное, я потеряю все, что имею. Но пути назад уже нет. Остается лишь одно - довериться потоку. Пусть даже такой человек - "Я", сгорит в нем дотла, навсегда исчезнет, пусть".
       Это наверняка потому, что ты ни от кого ничего не ждешь, - сказала она. - Я не такая, как ты. Другая. Но ты мне нравишься. Очень. Откуда музыка и магия? К кому - удивительная нежность? Неожиданно, с почти детской беспричинной обидой, со щекочущими нос слезами, остро завидуя неведомой адресатке...
       Я, конечно, все еще люблю его, - говорю я вслух, чтобы слова попали в самые мои зрачки. Впрочем, почему бы и нет, почему бы моим чувствам не быть такими же запутанными и противоречивыми, как и сам он? Не являются ли чувства, испытываемые к человеку, пусть субъективным, но отражением этого человека? Все, что в жизни случается с человеком, неизбежно похоже на него самого.
       Чудеса меланхолии окружают тебя. Вялый и нелепый, как всё вокруг.
       Лучшие из мужчин всегда готовы к смерти. Эта готовность чувствуется сразу же... и притягивает неумолимо. В ней нет никакой обречённости или истерики, наоборот - движения и взгляд такого человека спокойны и просты. И всё остальное неважно - ни внешность, ни возраст, ни образование. С таким как он прожить одну жизнь - всё равно что с другими - сотню. Обретённый случайно. Сокровище ростовщика. И нет в тебе ни одного изъяна. Чудо лекарство согласье подарок доверье. А!чарованный, чудесный, погибельный, несказанный...
       Например, то, что для неё очень важна моя непреходящая сущность и ей совершенно безразлично, что со мной может случиться в жизни. Ты, отгадывающая всё на свете... Я дал понять ей очень запутанной фразой, что она мне нравится. Знакомясь с девушкой, я тоже всегда отгадывал будет она меня любить или нет. Слишком многое не говорится, а отгадывается.
       И случилась, наконец, радостная неожиданность и даже до известной степени сюрприз. Вот происходит событие, неизгладимо повлиявшее на него.
       Иногда в ОНО, конечно, бывало и недурно - ночные посиделки с бутылочкой и кучей народу или, там, болтливые дневные залегания на диван, когда - музыка, вино, а на уровне улыбчивых глаз - еще чьи-то улыбчивые глаза, и везде пролита лень... Оцепенелая очарованность, с которой мы иногда наблюдаем пылинку, кружащуюся в солнечном луче, - и где-то тикают часы, стоит жара, и сила воли на нуле. Иногда ОНО было огромным аквариумом и по нему плавали разноцветные певчие рыбки, как благовоспитанные девушки нежно томились водоросли, по стеклу била лапа огромного кота и он просыпался. А девочка ехала в трамвае. Неделя валяния пластом на койке в ОНО привела к частичному озверению: холодный пот, разбившаяся (во сне, фрейдизм) белая чашка с рыбками, боль в самых неприличных местах, температура 38 и 5, люди, пачкающие воздух, попса, обогреватель, забирающий кислород, бардак, духота, жоп-па-па... САМ: молчит-с. На то, чтобы напрячь определенную группу мышц и встать, сил не было, но оставаться в ОНО оказывалось еще невозможнее. Р-р-р-р-раздражало: стол, стул (сломанный), зеркало, шторы, голоса, звуки.
       ...Жизнь была настолько мягкой и ни к чему не обязывающей, что можно было тратить киловатты ментальных усилий на абсолютно не окупающиеся мёртвые петли ума. Голова казалось лёгкой, опустевшей, как бы чужой на плечах коробкой, и мысли эти приходили как будто извне и в том порядке, как им самим было желательно.
       Он так опустошён, что не знает, ни что говорить, ни кому говорить. Ответвление в глушь, где вибрируя зреет бальзам и очнуться нельзя. Говори, что ты видишь. - Я вижу... Мне надоело, - она говорит, - быть колесом во праxе, заложницей лотереи. Случай меня поджимает и, забегая вперёд, держит - на неподвижной оси. Над проектом колдую - что же делать ещё под домашним арестом? Осторожней, там толпы народу, даже если ты застрахована в фазе сна... Настоящая буря. И куча растений, которым я не знаю названия... Может, я зацепилась за какие-то грабли в своем неуклюжем наряде, может, я запустила компьютер не с правой, так с левой руки? Может быть, переставила книги не так, как угодно природе? Отраженная башня раздвоилась в пруду, как развязанные шнурки. Только вот моя запись в тетради: гневно множились безделушки, но образовался завал, защитивший меня. И она принимала его за одну из небесных отдушин. На три дня заблудилась в подвалах: пила и писала скрижаль. И казалось ей (страшной, нелепой, ревнивой, сошедшей с катушек), абордажи миражей, мираж абордажей роил обесточенный дирижабль.
       Странно - сказала она и протянула руку. - До свидания, не забывай меня, - сказала рука. - Спасибо вам. За что? Не знаю, - она взяла мою руку в ладонь, пожала, но не отпустила. - Ни за что. Просто ты сам по себе мне дорог - говорила её рука. Потом ещё что-то добавила, но я не понял. Галантерейно пожимает ей руку и тоже смеется. "Пойдём, - произнёс ты, тронув меня за локоть. - Пойдём. Покажу тебе местность, где я родился и вырос". Ты так осторожно это говоришь, - сказала я, - как будто боишься обидеть кого-то. "Никакая цель, никакое вожделение и никакое предчувствие не стоит между Я и Ты. <...> Бог как раз тогда подстраивает встречу, когда мы... Всякое средство есть препятствие. Лишь там, где все средства рассыпались в прах, происходит встреча.
       Чего не бывает под луной? Бывают "потопы, огни, мечи, трусы" (молитва к Иисусу сладчайшему), бывают и добрые встречи. Ведь тебя не предвещают линии судьбы на моей ладони, ты не была предсказана гаданием на кофейной гуще, ты не появлялась в зеркалах моего одиночества... Тебе не внушает отвращения мысль, что мы могли бы никогда и не встретиться? Есть немного. Кстати, когда и где мы познакомились? Не помню. А где ещё встречаешься с людьми в такой дыре, как наша?
       Жаль оставлять в глазах толпы... Как, однако, вам всё известно обо мне! Зато вам никогда не угадать тех слов, с которых началось наше знакомство. Синьора, вы для меня слишком роскошны, а я слишком витиеват для вас? Слишком чудесна и слишком одна. Как предложить свою любовь фее, которая смеётся над вами?
       Ты подошёл ко мне со спины, положил голову мне на плечо и сказал: "Не прогоняйте меня, если я вам не понравлюсь, пожалуйста". А ты взглянула на меня, некоторое время поколебавшись, а затем решила, что мне можно доверять.
       Не можете ли вы из своей прелестной особы составить мне приятнейшую компанию? А потом, не в силах согнать с лица глупейшей улыбки, я сказал тебе: "Понимаю, как я вам противен, но..." - что было дальше, не так уж важно. Правда, ничего?
       Раз ты так красиво говоришь, тебе бы открытки сочинять. Простите, - перебила я, желая показать свою учёность, - но ведь в сутрах говорится, что самым драгоценным является человеческое рождение, поскольку только человек может достичь освобождения. Разве не так?
       Какая странная алхимия наших отношений. Милый подснежный друг, запомни, я на тебя не сержусь, ведь в наши отношения вмешалась метафизика. Может, я устану или обижусь, но никогда-никогда не покажу вида. Разве этого недостаточно для того, чтобы присмотреться и не расставаться?
       Честно говоря, ее основания рассчитывать на мою благодарность столь многочисленны, что было бы даже скучно все их перечислять. Приятно заметить столь нежное сердце в столь в таком в общем как вот Вы. Кому же другому, как не Вам, сказать мне всё это? Мне кажется, - хотя, может быть, нескромно так говорить, - что у нас с вами удивительное сходство характеров. Позвольте мне Вам сказать, что никогда ещё у меня не было такого мягкого, нежного друга, как Вы. Только обещай, мы не будем с тобой никогда целоваться. - Обещанья не даю, но обещаю.
       А помнишь, как я тогда сказала: "давай напьёмся и будем целоваться...", а ты так обрадовался.
       Потом ты разочаровываешься, потом ты привяжешься и мы будем дружить всю жизнь.
       И сразу я почувствовал в ней существо близкое, уже знакомое, точно это лицо, эти приветливые, умные глаза я видел уже когда-то в детстве, в фотоальбоме. Непринуждённо, по-дружески, будто знакомы с песочницы... Как-то слишком мы знакомы.
       Ей чудилось, будто его столь внимательные к ней глаза могут смотреть на неё непросто, по-иному, мужским взглядом, о котором она до сих пор даже не подозревала.
       Вы - потаённый, а я - дура. Вспомните, я улыбалась, была милой, доброй и славной.
       Она - особенная. Вроде дурочки. Не очень я её люблю, всё-таки - своенравна. Когда она очутилась совсем рядом, я стал делать ей знаки, словно давая понять, что я её узнал. Она посмотрела на меня, как на зверя, нисколько не польщённая, но всё-таки несколько заинтересованная. Мы как-то разговорились, поскольку ты знал о прошлом больше, чем я. И по мере того как мы переходили от темы к теме в поисках точного смысла, точного выражения...
       Я веду мелкооптовую торговлю повседневной одеждой, - проболталась она, а потом призналась, что служение моде для неё - лишь временное занятие. - Я не думаю, что становлюсь лучше как человек: в одежном бизнесе сплошь и рядом жульничество. Мне хотелось бы уехать куда-нибудь, где скалы, куда-нибудь вроде Мальты и просто опустошить мозги: читать книжки и общаться с людьми, у которых такие же планы. Хорошо также навсегда поселиться на острове Куба и вечерами ходить в портовый кабак. Впрочем, сие есть мечтание пустое... Мечтать я не люблю, мечты меня тоже недолюбливают. Все родичи считают меня чудачкой, поскольку я ещё не замужем. В молодости мне очень трудно было принять решение, кем быть.
       Потом мы с ней решили отпраздновать покупку и пошли в кино. По дороге она спросила, не ревную ли я, потому что в обновке я выглядел особенно печальным. А мне просто не хотелось больше идти на завод. Новый костюм может всё у человека в башке перевернуть.
       Она все его целовала, когда на нас не смотрели. Я старался думать о чём-нибудь постороннем.
       Она приходила ко мне. Я любил распускать её волосы, и она сидела на кровати, не шевелясь, только иногда вдруг быстро наклонялась поцеловать меня, и я вынимал шпильки и клал их на простыню, и узел на затылке едва держался, и я смотрел, как она сидит, не шевелясь, и потом вынимал две последние шпильки, и волосы распускались совсем, и она наклоняла голову, и они закрывали нас обоих, и было как будто в палатке или за водопадом. Из твоих волос я вынул шпильки все. Из карманов я вытащил деньги, нож.
       - Раз уж мы вместе, поговорим о чем-нибудь? - Хорошо. - Только о чем?
       Пока она мылась, он смотрел, как громкоголосый комик вел развлекательную программу. Было нисколько не смешно, но кто в этом виноват - комик или он сам, - он понять не мог. Кто знает, что будет завтра? - Кто знает, - машинально повторил он. - Хм, - недовольно фыркнула она и опять приложила ухо к его груди. Сережки коснулись его кожи, словно что-то чужое и секретное. Она пальцем выводила на его груди замысловатые узоры - словно колдовала. И это - всего лишь начало...
       Им важно было обо всём друг другу рассказать. Мы говорили о том, что считали хорошим. Потому что говорить с матерью - всё равно что с кошкой советоваться... Мы притихли и перестали разговаривать. Я тоже смотрел на неё, глаза в глаза. Нам было чем обменяться. Женщина всмотрится, спросит: 'Сейчас видишь?' И я осталась допоздна и дольше... - Ну что, пора? - спрашивал я. - Да, пожалуй, сегодня было очень хорошо - отвечала она. Он смотрел на меня долго-долго. Потом настроение у него изменилось, он достал шахматы.
       Мальчик мнётся и боится сказать что-то ещё... В доме ужасное смятение. Маленькая девочка заявила, что хочет быть любовницей всех мужчин. Ей четыре года, но она говорит, что ей два. Редкое кокетство. И очень серьёзно рассказывала: "Макароны растут в Италии. Когда они ещё маленькие, их зовут вермишелью. Это значит: Мишины червяки". Спасибо, но я уже почистила зубки. Общество мужчин старше себя казалось ей естественным, и мир представлялся ей населённым братьями. А между тем это чрезвычайно женственное дитя, которое, может быть, недолго проживёт...
       Днём она была серьёзна; когда спала, было в ней что-то детское, грустное, одинокое. Ему говорили, что у неё тонкий ум, богато одарённая натура, отважный характер, что она непримирима в своих исканиях и убеждениях, что с детства в ней уже видна героиня и что её ждет блестящее будущее. Она проста, грустна, сознаётся в своих слабостях. Любит поговорить о сомнениях, которым подвержена, высказывает все терзания... В ней сочетание кокетства с неловкостью; она - молодая, стыдливая, нежная, очарованная жизнью, как сказкою, как сном. От неё слегка веяло волей... И, как всегда, имела такой вид, будто зашла только на минуту.
       Что для меня идеальные отношения? Когда каждый из двух близких людей наслаждается полной свободой, но ни один не желает воспользоваться этим правом в ущерб другому... Ведь всё, что нам нужно и что мы ищем - это такой человек, который позволит нам заниматься в этой жизни тем, чем мы хотим, и будет принимать нас такими, какие мы есть. Слегка смешаешься и я, любуюсь твоим смущением.
       Христианка в душе барышня, она же и сердца высокого, и чувств облагороженных воспитанием исполнена, институтка очаровательница. Её невозможно обидеть, если она прежде сама не почувствует себя обиженной... Но зато она всегда может обрадовать меня чем-нибудь вкусненьким, когда я приду к ней.
       Шла неуверенно, неторопливо... В Уфе ведь таких, как вы, барышень очень много: ходят да каблучками постукивают. Не правда ли, - прибавила она голосом нежной доверенности, - не правда ли, во мне нет ничего такого, что бы исключало уважение? Я об одном вас прошу: думайте обо мне лучше. Мне хочется, чтобы вы меня уважали. Дело в том, что вы мне очень нравитесь. Но надо правду сказать, я сам чувствовал сильное к ней расположение. Подвыпившая леди, вы такой хороший мой идеал. Расскажите как вы проводите свой день.
       Ко мне приходит гость, ко мне приходит гость. Гость совершенных дел и маленьких знакомств. Ты привёл в мой дом гостью. Ты привёл с собою моль. И всякий раз после его визитов она была немного не в себе.
       Из духовки - картошка. Солёный груздь. "Амаретто" принёс мне гость, - из меня он пытается вырвать грусть, как из стенки кирпичной гвоздь. Но и шляпки нет у того гвоздя, да и нечего в ребра лезть, да и грусть моя много лет спустя, может быть, превратится в весть... Не всякий из нас любит испытывать груздь: странное ощущение, и чешутся перепонки. Но опытный грибоед специально ищет то место, где гроздья изысканных грустей радуют сердце гурмана. Мы любим своих грибоедиков и славных своих грибоедок. Мы любим чесать друг другу перепонки, наевшись грустей. Мы умеем точь-в-точь как она однообразно улыбаться проезжающим мимо... И мысли растут в голове как грибы, постепенно закипают.
       Даже самые практичные люди совершают бесполезные поступки. Ты влюбилась. Интересно, зачем тебе это понадобилось?
       С тихой и нежной мечтой о принцессах, рыцари едут...
       Уподобься ж хозяйке в халате. Будь телесной, как селезень утром.
       Вульгарная ординарность квартиры и неординарность её хозяйки. Он, подходя к ней, делает различные жесты, которые должны показать, что он не высокого о себе мнения. Хозяйка жестами же старается показать ему обратное. Я до некоторой степени ей приятель.
       Желанья вашего всегда покорный раб из книги дней своих я вырву полстраницы и вклею в ваш альбом - вы знаете я слаб пред волей женщины, тем более - девицы... Где-то лаяли собаки в затухающую даль, я пришёл к вам в чёрном фраке, элегантный как рояль... Раскланялся, выругал погоду. Но свет мы почему-то не включали... Ты жевала совершенно по-дворянски - не открывая рта - огурец. Рот подёрнутый тою загадочной, словно куда-то убегающей улыбкой. Игра под одеялом. Растрепанная утренняя спешка.
       В его жизни появилась женщина и наполнила радостью его мысли и всё его существование. Отныне жизнь его будет оживлённее, разнообразнее, богаче впечатлениями. Будто ты в грязной и тёмной комнате раскупорил забытую склянку с духами... Я мог говорить ей совершенно что угодно. Я, как влюблённый, сразу стал равнодушен к превратностям судьбы, к безобидным её ударам, к радужной быстролётности жизни.
       - Ты не любишь меня? - Не люблю? Да я вся точно кисель, как только ты тронешь меня. Поцелуй меня ещё раз, пока нас не разогнали.
       Все дети в школах учат, как писать и читать: "Я тебя люблю". Сотни мелких человечков ищут во мне замки английскими ключами. Моя любовь к тебе это не слабость, это сила... И всё-таки я очень Вас люблю и высоко ставлю. За 2 минуты можно 200 раз сказать люблю.
       Послушай, мой господин, мне холодно, замёрзли руки, плечи. Холодно холодно, сейчас заплачу. Думайте думайте: умом не напиться из крана. Знаю: покинете меня поздно или рано.
       Поверх одеяла, поверх каменно-застланной простыни торопливое, неловкое, бессмертное объятие. Колени в сползающих чулках широко разворочены; волосы растрепаны на подушке, лицо прелестно искажено. О, подольше, подольше. Скорей, скорей. Ах, смотри он занимает целый зал у меня цепенеют ноги поцелуй меня или я не выдержу до конца хвоста до конца... Утро в своём не своём городе с пешкой в кармане пальто... Двое любят друг друга, но что-то встало между ними. Может быть, мы с вами встретимся где-нибудь между этих строк, - я и моя любовь, вы - и ваша.
       Меня мучает подозрение, что я что-то упустил, позабыл в суете о какой-то важной вещи, как забывают деньги или записку с нужными сведениями в одном из карманов брюк или в старом пиджаке... И лишь какое-то время спустя осознает, что речь шла о чем-то чрезвычайно важном, решающем, единственном...
       Не могу припомнить, было ли это одним сном, состоявшим из нескольких картин, либо несколькими снами, увиденными в течение одной ночи один за другим, или же просто смешавшимися друг с другом видениями. Я ищу одну женщину, которую знаю, с которой был связан так сильно, что не могу понять, почему я ослабил эту связь, - все произошло по моей вине, потому что я не приходил. Мне кажется глупым то, что я упустил столько времени. Я уверен, что ищу именно ее, более того - их, она не одна, их было много, и я всех их потерял по одной и той же причине - из-за собственной лени, и удручает меня чувство неуверенности в себе, и одной из них было бы для меня вполне достаточно, поскольку я знаю, что, потеряв их, я потерял многое. Обычно я не могу решиться раскрыть свой блокнот с номерами телефонов, а если даже раскрываю его, то не могу прочесть имен - как будто у меня дальнозоркость. Я знаю, где она живет, точнее, не знаю, знаю только, как выглядит то место, в памяти у меня запечатлелись подворотня, ступени, лестничная площадка. Я не бегаю по городу в поисках этого места, мной овладела какая-то тревога, чувствую заторможенность, не перестаю злиться на себя за то, что позволил или захотел, чтобы наши отношения угасли, - даже если это произошло просто потому, что я не пришел на последнее свидание. Я уверен, что она ждет моего звонка. Если бы я знал, как ее имя, хоть я прекрасно знаю, кто она, вот только не могу припомнить черты лица. Временами, в наступающей полудреме, я подвергаю этот сон сомнению. Попытайся вернуть себе память, ты знаешь и помнишь все, только уже свел со всем этим счеты, или у тебя этих счетов никогда не было. Нет ничего, о чем бы ты не знал. Ничего.
       - О чем вы задумались?
       - А? Я? - опомнилась она.
       - Да, - сказал он. - Когда вы думаете, вы так трогательно морщите носик.
       Она казалась невесёлой. Голос её был сухой и тусклый.
       - Ешь, а то худой, как скелет, - сказала она за ужином.
       Она была человеком с распахнутой душой и глазами умными и внимательными, как у породистой собаки. Она, как и я, владела дурным искусством мимикрии. Не угадав сходу по внешности: родное прячется в неброском обличье. Но я узнал её: когда встречаешь такую мимикрию, сразу ясно, что прячется за ней, видна её перспектива. Все мы до поры притворяемся мёртвыми.
       Сама же она придерживается своего старого принципа: 'Не делать ничего еще более трудным, чем оно должно быть'.
       Я приручал её, она приручала меня. Любовь может научить тому, чему научить невозможно. Я учил её воле и мужеству, она учила меня интуиции и не бояться темноты ("Темнота укрывает, она добрая, как всё в мире", - говорила она).
       От чего только не предостерегал он её. От её идей, от её честолюбия, от параллельной акции, от любви, от ума, от интриг, от её салона, от её страстей; от чувствительности и от беспечности, от неумеренности и от правильности, от супружеской неверности и от брака; не было ничего, от чего он не предостерегал бы её. "Такова уж она!" - думал он. Всё, что она делала, он находил нелепым, и всё-таки она была так красива, что от этого делалось грустно.
       По вкусу эта работа напоминает опилки. Скрипучий труд, раболепства ради, вознаграждаемый подачками-поощрениями, на манер тех кусочков сахара, которые дают в цирке медведю, катающемуся на велосипеде. Должность моя поистине была сучьей и будучи вынужден по роду своих занятий встречаться со множеством тяжёлых идиотов... Я вернулся домой и официально заявил ей, что мир полон дегенератов. Она обещала меня утешить, и мы закончили день вполне естественно.
       Каждые пять дней между ними разыгрывается маленькая трагедия. Любое его посещение сопровождается тяжёлыми сценами из-за пустяков.
       Не поздоровавшись, не произнеся обычных фраз, он сказал короткую рваную речь и умолк. Я мало что понял, - что-то такое с его женой, какой-то мужчина, или несколько мужчин... Наконец, он сделал жест, отметающий прежнее, и сказал: Всё, что я вам о ней писал, это - абсурд и без сомнения не менее абсурдно и то, что я вам пишу сейчас. Испорчена до мозга костей и ничуть не испорчена. Я думаю, что никто так хорошо и так дурно, как я, не думает о ней.
       С пьяной безшабашностью и больным размахом она могла в течение одной минуты вдребезги разнести самые лучшие вещи: удачу, хороший день, тихий, ясный вечер, лучшие мечты и самые радужные надежды.
       И с этого времени между ними начала вырастать стена отчуждения. Нет, лучше не стоит, как-нибудь в другой раз... Она таки редко бывала без компании, но этот вечер, однако ж, думала провесть одна.
       Скажи мне вот что: сколько женщин ты любил в своей жизни? Помнишь, как ты радовался, что мы похожи заговорщики, как лихо курили злые табаки? Я и ты, вместе в одном барахле. Что-то припоминаю, что-то припоминаю... Послушай, отодвинем рухлядь. А ты назначишь день свидания. Придёшь бритый и томный. Участок - это место свидания. Ждал. Она сильно опаздывала. Плотность ожидания. На полчаса опаздывать, топорным никак иначе и не называй такое отношение, и всё же, приехала... Дядечка застаёт нас сидящими на корточках над неприметным растеньицем, в мучительных раздумьях. Тихий плеск её голоса за спиной. И дева руки положит на плечи, и, смеясь, произносится имя. Руками посиди со мной положи мизинчик на губы шевелит сказать хочет что-то в их движении гораздо больше жизни, чем в том, что они произносят.
       Сговорились ночь вместе прийти к женщине - на экстерьер не смотри - поговорить о чувствах, опустить шторы, такие маленькие вещи держат нас вместе в этом месте - что нам мести?
       По знаку она плавно подходит ко мне. Горячая, ластится. Бывало, помню, как обнимет да поцелует в губы - как углей калёных в сердце всыплет.
       Ах, дурачок, дурачок! Какой ты ребёнок, не понимаешь ничего. И мягким женским движением потянулась ко мне, робко, одиноко. Была искренна, тепла. Обожаю твой запах, руки, раскинутые на подушке. Нежнее только ты, девонька-деточка, бэби моё, бэби... И если через сотни лет придёт отряд раскапывать наш город, то я хотела бы, чтоб меня нашли оставшимся навек в твоих объятьях.
       Если нем то сам себе господин, если слеп то сам себе звездочёт. Мы не доедем знаю но я с тобой едем мы или встали? не всё ли тебе равно нас уже нет на земле мы молчим молчим тот кто найдёт нас не будет ни зверь ни вор.
       У нас через минуту будет шесть, и спать нет смысла. Знаешь, я уверен, что мне уже не выпустить пера из чутких рук.... В унылом списке будней - ни завтра, ни, тем более, вчера нас не было. И, видимо, не будет. И, в душе справедливость любя, окажись ты при этом спектакле, ты во мне, может быть, и себя мог узнать бы, - мы вымрем, не так ли? Я думала о тебе весь день, ты - приятный. [Её заливала нежность.]
       Иногда с тобой бывает жутко приятно. Как Рождество, летние каникулы и новорожденный щенок сразу вместе.  В ответ я промямлил нечто невразумительное - так всегда, если меня хвалят. Меня одно только иногда беспокоит, вот возьмешь ты и женишься на какой-нибудь вполне достойной женщине, а меня совсем забудешь. И я не смогу тебе больше звонить, когда мне в голову взбредет, посреди ночи. Ведь так? - Захочешь поговорить - позвонишь, когда светло. - Нет, днем звонить неправильно. Ты ни-че-го не понимаешь.
       Обоим плохо им среди людей встречаться, как чужим. Августовская ночь настигает внезапно, в половине девятого уже темно; подкрадывается время почемучек. 'Почему ты не уходишь от мужа?' - 'Почему ты спрашиваешь сейчас?' - 'Потому что завтра ты не ответишь' - 'Откуда ты знаешь, что я сегодня отвечу?' - 'Знаю' - 'Потому что круглая земля' - 'Я тебя...' - 'Остынь, не теперь...' - она закуривает. Она боится принять какое-либо решение. Что делать ей? ЧТО ЕЙ ДЕЛАТЬ? А когда она почти кончила, вдруг повернула голову набок, посмотрела в спинку дивана и сказала: ты хоть сам понимаешь, зачем нам всё это?
       Она нет-нет да и оторвётся от книги и уставит пытливый взгляд на него. "О чём ты думаешь?" - покусав губы, спрашивает она.
       Чуть отодвинувшись, залюбовался ею. Мнилось, её лицо не может надоесть, всегда будет источником желания и заботы. Она разлепила ресницы и улыбнулась. Засмотрелась на меня, забылась. А ещё подумал, что ему и впрямь очень хорошо, когда она улыбается - едва-едва, губами, и чуть-чуть, грустно, глазами, и что печаль никогда не может быть обманчивой. Как девушка впечатлительная... но всё-таки не удавалось вывести её из глубокой задумчивости, в ответ ему она только шевелила бровями. И была словно актриса после спектакля, усталая и задумчивая. 
       Он стал грустен и подозрителен. Всё стало ему казаться вокруг вероломным и бесцветным. Возникла жалкая борьба вместо того духовного счастья, о котором он мечтал.
       Я обниму тебя немного впереди смотрящего.
       На дикую и чужую мне опять тебя подменили. Берегите свою душу от подобных поступков и впредь имейте ещё больший успех у других, чем Вы когда-либо имели у меня.
       Последняя встреча, чёрствые фразы. В море много других рыб. Говорят, оно может рассасывать желчь однолюбого мира. Экклезиаст нам говорил: есть время обнимать - наступит время избегать объятий. Пока однажды она не ушла, оставив лишь розовую полоску губ.
       Простить - значит забыть. Было бы глупо здороваться после того как уже однажды встретились. Смотри, не опоздай, неровен час и место кривовато, не попутай. И что с того, что они опоздают? Всё равно их встретят улыбками в одном из тех зеркальных пространств памяти, где только будет возможно пересечь ее бесконечные равнины.
       Как по нотам разыграем таинственные невстречи, выдержанные в рамках жанра, любовь - как хорошо сыгранная шахматная партия, ни одной пылинки лишнего эпизода. Сладко - не встречаться, встретившись в уме за смертным порогом, где встречу друг другу мы назначим, ибо негде до - до смерти нам встречаться больше в тот час, когда у всех подъездов прощаются влюблённые с нежностью на кончиках пальцев. Под дождём не пожимают рук. Под дождём не выясняют отношений, потому что и отношений под дождём никаких нет. И потому особенно надменна. Хотя нам было с ней, наверняка, о чем поговорить.
       Так играли они лето и зиму, весну и осень. Дряхлый мир покорно нес тяжёлое ярмо бесконечного существования и то краснел от крови, то обливался слезами, оглашая свой путь в пространстве стонами больных, голодных и обиженных. Перед его глазами проходила череда нелепых жизней и бессмысленных смертей, на которую он взирал со злым равнодушием. А люди просто гуляли бы по улицам и разговаривали друг с другом. Жизнь вовсе не должна была получиться именно такой, как сейчас. Думай не думай - по-нашему не будет. Впрочем, всё в порядке вещей, подумал он. Тут ничего не изменишь.
       Гадательный билетик, гороскоп. Через одну личность средних лет вы получите большую радость. Совершайте начатое дело. В трудный час вам помогут.
       Мои и не мои дела переплелись во мне как тёплые тела. Хорошо, что у тебя неважно со зрением - ты меня не заметил на улице, я проходила мимо. Я тебя узнаю, но не с первого взгляда. Я стою. Вы проходите. Так и надо. Никто к тебе не едет, не спешит. Всю дорогу грустно слушала, улыбаясь весело. Приехав домой, заметалась по квартире, как брошенная в банку рыбка. Когда, в мыслях о тебе, вдруг встанет посреди комнаты, забудет, зачем пришла. С волнения не уснёт.
       Она ушла из моей жизни, и я обнаружил, что многое во мне самом тоже исчезло навсегда. Как после отлива волна непременно уносит что-нибудь с берега за собой. Мне остался лишь пустой, бессмысленный мир, в котором все искажено, и вещи потеряли свое истинное значение. Холодный, сумрачный мир. То, что было у нас с ней, в этом новом мире уже невозможно. Я это знал. У каждого человека так: ты можешь получить что-то особое от судьбы только в какое-то определенное время своей жизни. Это - будто крошечный язычок огня. Люди осторожные, внимательные и удачливые способны его сберечь, раздуть из него большое пламя и потом жить, подняв высоко над головой уже факел с этим огнем. Но если хоть раз его потеряешь - больше он к тебе никогда уже не вернется. Я потерял не только ее. Вместе с нею я лишился и этого драгоценного пламени.
       Мой друг, она знает меня чуть-чуть, ещё она нежна совсем + скучаю иногда. А иногда и совсем не скучаю, но помню. Она - друг+она знает меня чуть-чуть. Просто среди имён различных решил её спросить-отыскать любовь, а получилось - лишь потерял. И лучший мой друг уже почти пропал, с ним лишь письма редкие свистят, и память + пришедший - ты мой друг, ты знаешь меня чуть-чуть. Мне редко удавалось застать тебя в эфире, но всегда приятно, ты княжна там, а я сударь всегда был. И вся моя колючесть к тому и сводится, что я сударь. Да, сложно + но еще сложней судьба, по ноткам которой мы с тобой играем. Конечно, это я завёл весь театр, драмы, но + что сказать? Прости. И ничто не поможет. Ты мне друг? Ты знаешь меня? Чуть-чуть??? Я много думал, но мало помнил, о чём с тобой беседы я вёл? Понятно - жизнь, дела, года, и имена, мечта + а потом? Стёрто. Теперь я смелый, теперь вопрос: "Скажи, насколько больше/меньше семечки арбуза твоя мысль обо мне?"
       Я признал, что вернуться она могла только таким способом; всплыть сквозь суету буден, сквозь пошлую городскую сутолоку, сквозь бытие, привычное и пресное, как хлеб. Я был рад видеть её. Встреча с ней напомнила мне начало моей жизни, которое, несомненно, было лучше её продолжения.
       P.S.: "Что ж, теперь, когда мы увидели друг друга, - сказал Единорог, - мы можем договориться: если ты будешь верить в меня, я буду верить в тебя! Идёт?"
       Тогда мы заводили, не спеша, полубеседу, полуразвлеченье: "Послушай, если сможешь, - она вдруг говорила, - пошли в воскресенье хоть в кино или куда захочешь. Я вижу, вы любите книги. Это всегда заметно по тому, как люди их держат... Твой трагический смех, который я дома парадирую.
       
       Прав был критик Г., говоря - они ещё не знают, как вы вредоносны - растлите надеждой и бросите. И вот бросаю, оставляю на берегу машущих платочками и отплываю, сам не знаю, куда. Вон, позавчера пришло письмо: 'чрез вас лукавый вещает не окрепшим умам, под соусом повести'. И знаешь: твоя отвага для подростков - снотворна, потому что нега - первая бесконечность, как запах земли в причёске.
       'Крайне страстные, и то, что они желают, они склонны наиболее яростно искать; тревожные, даже и очень беспокойные, недоверчивые и робкие, завистливые, злобные, временами расточительные, временами запасливые, но по большей части жадные, ворчливые, изнеженные, неудовлетворённые и всегда жалующиеся, недовольные, капризные, мстительные, легко тревожные и пирующие в своих фантазиях, нелюбезные к речам или склонные к грубой речи, но строгие, скучные, печальные, суровые, себе на уме, очень настойчивые и, как изображена меланхолия в виде печальной женщины, опирающейся рукой на раскрытые книги, пренебрегают обычаем и одержимы поэтому гордыней, мягкие, пьющие; и ещё - глубокого постижения, превосходного понимания, мудрости и остроумия'.
       "Развращенность столь опасна, столь деятельна, что целью обнародования их чудовищной философской системы становится лишь одно - распространить и за пределы их жизней все совершенные ими преступления; сами они уже не могут это сделать, но зато могут их проклятые писания, и сия сладостная мысль утешает их в отказе от всего существующего, к которому их вынуждает смерть".
       Не скрою от вас, что у меня грустное чувство вследствие того, что вы "от сует всех отчалю" - говорит она просительно. Путает фразы; лицо её принимает плачущее выражение. Оказывается, когда она жалеет, глаза у неё становятся грустными-грустными.
       Не замыкайся, не уходи в себя - умоляет его жена. Ты напугал меня. Скажи, что всё это неправда. Ты часто говоришь что-нибудь просто так. Скажи, что это неправда.
       Голос её был слабенький, совсем бумажный. Сколько людей выходит в ларёк за папиросами и не возвращается к жене. То ли некая добрая фея надо мной ворожит... Помнишь, я говорил тебе, что мы с тобой в заговоре против всего мира.
       - Он заблудился, заблудился, и как его расколдовать я не знаю. Самое нежное в мире не остановит его.
       Но, неисправимый, он толковал своё.
       - Стремясь расколдовать его, ты лишь переколдовываешь. К тому же время, которое всё расставит, в конце концов, на свои места...
       Она постоянно старалась рассеять его мрачные мысли, ей и в голову не приходило, что он только этими грустными мыслями и может спастись.
       Вы как-то слишком много стали думать обо мне. Он улыбнулся, как большой, самодовольный кот, который, играясь с мышкой, ненароком приручил её.
       Если б я только знала, в чем виновата. Что я сделала. Бесполезно бесполезно. Но изменить я ничего не могла и мне приходилось с этим мириться и надеяться, что время, которое так много меняет, может быть, изменит и тебя... не тебя, а того, кем ты стал.
       Больше я его не трогаю, боюсь, как бы не вывести его из себя... нравится ему быть как во сне, ну и ладно!.. бог с ним... Как к его силе не ревновать?
       Гудящая хризантема газовой плитки. Ведущая в пустоту лесенка из лежащих друг на друге трёх кусков чёрного хлеба.
       - Извини, - ещё раз прошептала мне на ухо она. Затем отстранилась. - Я, бывает, и сама перестаю понимать, что к чему. Плечи мои задрожали.
       - Не надо, просто не тот период, - сказал он тихо.
       - Не тот, - согласилась я, с неожиданной легкостью проходя сквозь игольное ушко.
       Она всегда говорила, что меня трудно понять, всё время жаловалась на это. Может быть, человек не так нуждается в любви, как в понимании? Я так нежно понимаю тебя, но поступаю как дворник. Я одобрял одно, а следовал другому... Слышу, неужели и вправду каждый перед другим виноват? А сказать нужно так много, что я не могу сдерживать себя. Поэтому человек не может в конце концов не услышать другого человека, если тот очень-очень захочет, ведь его мысли всегда открыты мыслям других, его творчество открыто творчеству других, его любовь открыта любви других. Какая радость, когда человек что-то слышит.
       Не это я имел в виду, не это и не это. И вот, слушая друг друга в такого рода весьма напряжённых отрицательных утверждениях, люди могут впадать в какое-то состояние взаимопонимания, которое они в карман, естественно, положить не могут, поскольку в него приходится впадать и через секунду, и через пять лет. Человек нуждается в себе подобном, а потому должен уметь толком объяснить свою нужду.
       Но более всего убеждает то детское болезненное дежавю - внезапный наплыв тошноты при взгляде на две одинокие сосны.
       Жизнь длится в течение поцелуя, все прочее - мемуары. Мимолетный свет, изливающийся на нас, улыбка длится столько, сколько нужно, не затягиваясь дольше породившего ее обстоятельства.
       А если бы заговорили, рассказали бы вам о том, что верховодит здесь женщина, которая живёт во дворце; она весела, она добродушна, пенится радостью...
       - Мышка-норушка, где же ты была? - "В часовенке". - И что делала? - "Ткала кружева". - Для кого? - "Для дамы из дворца".
       Мама стояла в чёрном бархатном платье перед зеркалом и принимала модные в те времена позы женщины утомлённой и разочарованной, но не без идеалов.
       Я зритель, актёр и автор, я женщина, её муж и ребёнок, первая любовь, последняя любовь, случайный прохожий, и снова любовь. И работа мужчины, его вечерняя грусть. Я устанавливаю отношения между мужчиной и женщиной. Между моим одиночеством и твоим. Моя плоть никогда не бывает чужой. И безобразие смерти о жизни мне говорит. Женщину любят за ту радость, которую она приносит. Но где возьмёшь женщину, если не украдёшь её. Одному Богу известно, между чьими коленками приютилось ваше счастье. И радостно засуетится женщина. Все они мечтают уснуть (навсегда?) на плече любимого человека. Но на груди такого человека нельзя отдохнуть, ибо грации к нему не явились.
       Лучше всего ведёт себя та женщина, о поведении которой ничего не знают и не слышат. Женщина пахнет хорошо, когда она ничем не пахнет.
       В глазах всех незнакомых людей читался тайный вопрос: Не ты ли тот незнакомец, что меня спасёт? Алкая ласки, страшась быть покинутым, я думал: может быть, секс просто предлог, чтобы глубже заглянуть в глаза другого человека?
       Женщина - лучшее событие. Это единственная возможность покопаться в человеке полностью, познать его на глубину, дозволенную природой. Может быть, только изящные женщины, даже не поняв всей скрытой тайны, скажут, задумчиво мерцая очами: в этом есть музыка... Поэтому всё, что она теперь ни делала, - получало особый смысл.
       Я молча смотрел на губы. Немного широки. Губы целуют, целующие, целуемые. Что сделаешь: девичьи губы, нежные, лёгкие. Она пила чай, полные губы улыбались, малинового цвета, клейкие, тугие. Сладкое V поцелуй, белое V отпусти, тихое V нарисуй, гладкое V перешерсти. Все женщины - губы, одни губы... До губ от сердца не сыскать пути - он долог и дорога не легка... Красавице-любви в груди века плутать среди пространств её, пока поймёт, что цель, как прежде далека и не найти исхода никогда, - в мир уходя, срывалась с языка лишь скудных слов унылая чреда. Насчёт вещей, я думал, тебе доступных, если не по существу, то по общему тону жалобы. Красота проста, а любовь замысловата.
       Созидание себя в себе или в другом? В мире больше красоты, чем любви и чувство уязвлённого самолюбия сильней любви? А чувство зависимости есть нечто такое, когда человек не существует и не может существовать без другого, отличного от него существа, по причине неспособности зависеть от самого себя. Боязнь порицания, если только оно не исходит от друга.
       Всякая ненависть есть более зависимое чувство, чем любить. Любить того, от кого зависишь... Но любовь догадливее и проницательнее ненависти. Что источник любви превращается в объект любви. И любят так, что не поверишь как бы насилуют и мстят. Вы должны понять, что любовь - это тайна, пролегшая меж двумя людьми, а не сходство двоих. Несбалансированная взаимозависимость... Великая цель всякого человеческого существа - осознать любовь. Любовь - не в другом, а в нас самих, и мы сами ее в себе пробуждаем. А вот для того, чтобы еe пробудить, и нужен этот другой. Любить любовь к самой любви. Интенсивность любви, следовательно, объясняется и определяется способностью любить, а не предметом любви. Вселенная обретает смысл лишь в том случае, если нам есть с кем поделиться нашими чувствами.
       Первая любовь или последняя жалость - какая разница?
       Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальство он нам не заповедовал. Жалость и любовь к миру - едины. Любовь ко всякой персти, ко всякому чреву. И ко плоду всякого чрева - жалость.
       Но жалость - основа любви. Не оттого, что мне светло с тобой, а оттого, что мне темно с другими. Я не тебя в тебе любил... Я многому научился у тебя, но не этому.
       Из дистиллированных слёз, из крови, столь испорченной тобой... Мы "помилуй" шепчем и прочее про себя от жадности, только затем, чтобы после сказать "прости, милый, грехи ты любимой блуднице-дочери".
       Не шурши старуха. Большое и вялое сердце шлюхи, способное быть добpым, не привязываясь.
       Иногда, лежа в постели, я думаю о своем прошлом и вижу его так реально, что мне нужно ущипнуть себя, чтобы вспомнить, где я. Особенно когда рядом женщина. Знаешь, с женщинами я легко забываюсь. Это, собственно, все, чего я хочу от них, - чтоб помогли мне забыться. Иногда я так ухожу в себя, что не могу даже вспомнить - как зовут бабу и где я ее подцепил. Смешно, правда? Хорошо, проснувшись утром, почувствовать рядом с собой свежее теплое тело, тогда и сам чувствуешь себя чистым. Это возвышает... пока они не заводят свою обычную песню насчет любви и так далее... Ты можешь мне сказать, почему бабы столько говорят о любви? Что ты хороший ебарь, им недостаточно, они непременно хотят еще и твою душу... Просто они не могут отключиться от своих несчастий - это у них точно камень внутри, который они перекатывают с места на место.
       Мне хочется отдаться женщине целиком... - старается он объяснить. Мне хочется, чтобы она отняла меня у самого себя... Но для этого она должна быть лучше, чем я; иметь голову, а не только п... Она должна заставить меня поверить, что она нужна мне, что я не могу жить без нее. Найди мне такую бабу, а? Если найдешь, я отдам тебе свою работу. Тогда мне не нужна ни работа, ни друзья, ни книги, ничего. Если только она сумеет убедить меня, что в мире есть что-то более важное, чем я сам. Господи, как я ненавижу себя! Но этих сволочных баб я ненавижу еще больше, потому что ни одна из них не стоит и плевка.
       И все время плакала. Послушай, ты когда-нибудь забавлялся с сумасшедшей? Это надо испытать. С самого начала она без умолку болтала всякую чепуху. Не могу воспроизвести эту ахинею, но она словно не подозревала, что я тружусь на ней в поте лица. Послушай, я не знаю, имел ли ты когда-нибудь женщину, которая во время этого самого жрет яблоко?.. Но можешь себе представить, как это действует на нервы. А тут в тыщу раз хуже. Это меня так достало, что я подумал, будто и сам немного ку-ку... А сейчас ты мне вряд ли поверишь, но это сущая правда. Знаешь, что она отколола, когда мы кончили? Она меня обняла и сказала спасибо. Погоди, и это еще не все.
       И что, ты думаешь, эта ненормальная сделала? Она побрилась, ты понимаешь... Ни волоска между ногами. Потому-то статуи и оставляют тебя холодным. Дело в том, что все они одинаковы. Когда видишь их в одежде, чего только не воображаешь; наделяешь их индивидуальностью, которой у них конечно же нет. Только щель между ногами. Она настолько бессмысленна, что я смотрел как завороженный. Я изучал ее минут десять или даже больше. Когда ты смотришь на нее вот так, совершенно отвлеченно, в голову приходят забавные мысли. Вся эта тайна пола... а потом ты обнаруживаешь, что это ничто, пустота. Подумай, как было бы забавно найти там губную гармонику... или календарь! Но там ничего нет... ничего. И вот это-то и противно. Я чуть не свихнулся... Из книги, даже самой плохой, всегда можно что-нибудь почерпнуть, a п... - это, знаешь ли, пустая трата времени... Угадай, что я после всего этого сделал?
       Он как тот герой, что вернулся с войны, несчастный, искалеченный полуидиот, увидевший в реальности свою мечту. Когда он садится, стул разваливается под ним; когда он входит в комнату, она оказывается пуста; когда он кладет что-нибудь в рот, во рту остается противный привкус. Все как раньше, ничто не изменилось, все элементы те же, и мечта не отличается от реальности.
       И ни у нее, ни у нас уже нет хода назад. Это как война. Во время войны все мечтают о мире, но ни у кого не хватает мужества сложить оружие и сказать: "Довольно! Хватит с меня!" и я понимаю, каким никудышным солдатом я был бы, если бы по глупости попал на фронт. Но как можно заставить человека идти в бой, если у него нет ни малейшей охоты воевать? Есть трусы, из которых не сделаешь героев, даже перепугав их насмерть. Не исключено, что у них слишком развитое воображение. Есть люди, которые не живут настоящим, их мысли или отстают, или забегают вперед. Мои мысли постоянно сосредоточены на мирном договоре.
       И даже козни умных самок... Не ори. Не хнычь. Тобой дорожили. Сядь напиши письмо. Телевизор не включай. Портила мне жизнь как могла... Я прокрадывался к себе домой, точно вор, и, едва переступив порог, запирался. Девка чертовка, открой на прощанье секрет. Зачем ты плачешь, женщина? Чего, дура, затужила? Ай свет клином сошёлся? Утешься. Верни как-нибудь обиды. Ну, чего тебе ещё от меня надо? Будь ты проклята, девка, тоска и отрава, моя вечность налево, твоя вечность направо. При вате женщины, мужчины при оружье. Как ехидны и лукавы женщины!
       Он говорил со мной так, словно я - мужчина. И каждым словом своим вбивал острый гвоздь в сердце.
       Мужчины не обижаются, мужчины - огорчаются. Настоящие женщины никогда не живут с настоящими мужчинами. Потому, что настоящие женщины, никогда не говорят да, с первого раза. А настоящие мужчины никогда не предлагают 2-й раз. Вы любите по-настоящему, только тогда, когда не живете вместе. А, начав жить вместе, вы любите за что-то.
       "...сочетаться браком с женщиной, скотинкой непонятливой и глупой, но зато забавной и милой, дабы она своей бестолковостью приправила и подсластила тоскливую важность мужского ума".
       Он жене все печёнки выел и дети издёрганными растут. Лиховерт тупо уставился на холеные ногти. Слова заражали его безысходностью, и он чувствовал, что подхватывает её, как насморк. По жирным ногам твоей жены ползут варикозные вены... Женщины на острове Фернандо не носят никакой одежды, кроме шляп на голове.
       Расслабляясь между двух ладоней поднимающих на некую хотя бы высоту благосклонно жду дальнейших церемоний не оскверняющих впрочем уста.
       Юные буржуазки фланируют между стеллажами супермаркета, элегантные и сексуальные, как гусыни. Наверное, здесь есть и мужчины, но на них мне глубоко наплевать. Единственное отверстие, через которое возможно общение между тобой и другими - это влагалище.
       "Ты нежно берёшь... Грубее нужно!" (A propos: женщина та же курица - она любит, чтобы в оный момент её били). Вы именно нежно берёте...
       И успокоительные тихие речи плести, прерываемые пылающими лобзаниями, властными истребить всё печальное из памяти. Между тем шестёренки привычки продолжают вращаться. Если семя проливается напрасно, боги приходят в гнев.
       Как только могут два друга-солдата знать друг друга... И данный мой ответ на твой вопрос отнюдь не апология смиренья. Утешать - инстинктивная потребность женщины, а разлука - это судя по тому, с кем расстаёшься. Потому что любви одних добивались многие, других - никто. Ну, а насчёт любимчиков каждый волен выбирать...
       Приходя - не радуйся, уходя - не грусти. Когда уходишь, не ходи далеко... Любовь всего лишь предисловие к разлуке. А те, с кем нам разлуку Бог послал, прекрасно обошлись без нас. И даже - всё к лучшему.
       Общенье опустошает - оно оправданье безделью. Лишь разлука - начало пути. Разрыв дружбы погружает в реликтовые волны алкающего либидо. Плоть притягивает ад. Ключи власти - от ада. Плоть - ключи?
       Ты был бы в ее власти. Ты ел бы из ее рук, как пудель. Как бы тебе это понравилось? Или ты не думаешь о таких вещах? Тебе не удалось бы даже обманывать ее - она бы ходила за тобой по пятам.
       Если бы тебе на самом деле было больно, что я умираю, я не мог бы умереть. Тому, кто не умеет любить, остается только искусно обижаться. Вы не меня, а всего лишь про меня знаете. Тот, кто любит тебя, перемены в тебе ненавидит.
       Когда у людей единственная цель - побыть вместе, им все приятно, потому что тогда возникает иллюзия свободы от забот. Вы забываете о жизни, то есть о деньгах.
       "Убирайся" - чудное слово. Собирай вещички. Во-вторых, когда частые встречи исключаются, нет смысла скандалить друг с другом, а это уже серьёзный выигрыш.
       Иногда она, впадая в восторженность, говорила мне: "Ты большой человек". И хотя она ушла, бросила меня погибать здесь, хотя она оставила меня на краю завывающей пропасти, ее слова все еще звучат в моей душе и освещают тьму подо мной. Я потерялся в толпе, шипящие огни одурманили меня, я нуль, который видел, как все вокруг обратилось в издевку. Она смотрела на меня через стол подернутыми грустью глазами; тоска, которая росла в ней, расплющивала нос о ее спину; костный мозг, размытый жалостью, превратился в жидкость. Она была легка, как труп, плавающий в Мертвом море. Ее пальцы кровоточили горем, и кровь обращалась в слюну.
       Этот колокольный звон был странен, но еще страннее было разрывающееся тело, эта женщина, превратившаяся в ночь, и ее червивые слова, проевшие матрац.
       Он опять отвернулся и очень медленно, очень осторожно разлил кофе по чашкам. И снова заговорил: Всю жизнь мне нужны были женщины. И всю жизнь они почти ничего не приносили мне, кроме горя. И больше всего - те, к кому я питал самые, так сказать, чистые и самые благородные чувства.
       У дамы вместо глаз кровавые провалы, а в письмах и поля и между строк пробелы. Заботится она о каждой складке платья, какое ей еще себе найти занятье.
       Из деликатности она считает себя обязанной задавать мне дурацкие, нелепые вопросы, ведя себя как служанка, уличенная в провинности. У женщин вообще душа прислуги. К тому же она без остановки рассказывала мне о всякой ерунде из своей жизни. Честное слово, мир надо бы закрыть на срок в два-три поколения самое меньшее, чтобы не осталось никаких врак и россказней. Так, чтобы нечего было наболтать друг другу. Надо проделать гигантскую работу, требующую молодости, здоровья и отказа от своего "Я".
       Не думаю, что так называемая деятельность общества, эта каждодневная, окруженная ореолом работа, действительно так важна. Было бы намного, намного лучше, если бы людям приказали бездельничать, увиливать от своих обязанностей, проводить время в праздности, веселиться, расслабиться, отбросить все заботы и тревоги. Думаю, тогда вся эта работа делалась бы как-то иначе. Ведь это по существу одно и то же: повседневная работа и черная работа. Каждый день люди подавляют в себе инстинкты, желания, порывы, интуицию. Нужно выбраться из е... ловушки, в которую попадаешь, и делать то, что хочешь. Но мы говорим себе "нет", у меня жена и дети, об этом лучше не думать. Вот каким образом мы каждый день совершаем самоубийство. Было бы лучше, если бы человек занимался тем, что ему нравится, и терпел неудачу, чем становился преуспевающим ничтожеством. Разве не так? Я считаю, что существование дикого зверя - преследуемого охотником, испытывающего кучу разных страхов - предпочтительнее существованию коммивояжера с портфелем.
       Вряд ли, бродя по жарким спальням, она понимала наплыв неуверенности и тревоги, - о, слёзы, слёзы душат, а между висками - гул угнетения; почему она, словно выдоха углекислый газ, - ненужная, зелёная, злая?
       А теперь вокруг пальца обводит его вода, исказясь, от него отвернулись камни, цепь логическая - их гряда исключает его (и этим близка мне).
       Проваливаюсь вовнутрь, сквозь заскорузлый наст сознанья. Бритва сияет в свирепой ванной, а ты одна, как ферзь, точеный в пене вариантов, запутана, и раскалённый лён сушильных полотенец, когда слетает с плеч, ты мнишь себя подругой тех изменниц, которым некого развлечь. И властью моря я созвал имеющих с тобой прямую связь, и вслед тебе направил их в провал: ходи, как по доске мечтает ферзь. Координат осталось только две: есть ты и я, а посреди, моргая, пространство скачет рыбой на траве. Неуловима лишь бесцельность рая. Пуст куст вселенной. Космос беден. И ты в кругу болванок и основ машиной обязательной заведен. И разъезжаются, и ось дрожит от параллельной пытки. Нищ космос, нищ и ходит без штанов. На холоду, где коробчатый наст, и где толпа разнообразней, чем падающий с лестницы, там нас единый заручает Час и Глаз.
       Для сходства берут они у того кого повстречают они становятся им самим их зрение разлитое различий не различает в стеклянной башне я заменим главное не умереть в стеклянной башне иначе не узришь овна парящего над горою они ошибаются мною и это страшно чем стеклянные башни ошибаются мною они поднимались в гору перфорация мира и в том же темпе валились вниз жаль ты сластёна и притвора спала в одной из башен и никто не спас побег из башни возможен по магнитной волне вдохновляя воздух вокруг свистом уст надо бежать ещё долго с ней наравне чтоб убедиться корпус её без тебя пуст. Кажется, что и добавить нечего к петлям начал. Подёргивания земли стряхивают контур со встречного. Но ты, растворительница брачных колец и бубнилка своих воплощений, хочешь - в любом из бегущих ты найдёшь близнеца, чтобы спастись.
       И драться не переучивается, отвечая на наркоз - наркозом. Сколько лепета, угроз! Как был я лютым подростком, кривлякой! Нас размешивает телевизор, как песок со смолой. Старик ходит к старику за чаем в гости, в комковатой слепоте такое старание, собраны следы любимой, как фасоль в горстку, где-то валяется счётчик молчания, дудка визжания! Чтоб не тёплых цыплят под строкой высиживать. Ты - мангуст в поединке с мужчинами, нервный мангуст. И твоя феодальная ярость - взлохмаченный ток. Смольным ядом твой глаз окрыленный густ. Отдышись и сделай еще глоток. Игра не спасает, но смывает позор. Ты любишь побоища и обморок обществ. Там, где кровь популярна, зло таить не резон, не сплетать же в психушке без зеркальца косы наощупь!
       'Любовь, - как говорил апостол, - долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится. Счастье истинной любви состоит не в том, чтобы ею обладать, а в том, чтобы превратить любовь в чисто духовное наслаждение'. Нет почему... - есть вопреки.
       На рынке вы можете купить 2 кабачка, или 200 кабачков, или вовсе их не покупать - всё зависит от того, насколько вы любите кабачки.
       Спешите любить, ведь любовь - это оправдание. Творить добро - не разбирая кому. Потому что "нелюбовь" - это маленькое убийство. Высшая форма заинтересованности, феномен избытка. Любовь возникает ниоткуда. Я мог бы сказать - из сердца, но это одно и то же. "Любовь, - писал он в своей записной книжке, - это или остаток чего-то вырождающегося, бывшего когда-то громадным, или же это часть того, что в будущем разовьется в нечто громадное, в настоящем же оно не удовлетворяет, дает гораздо меньше, чем ждёшь". Можно, конечно, обставить данное утверждение различными оговорками, но ведь мы понимаем, что речь идёт о самом важном - об архетипах любви, её идее, которая потом обрастает кораллами и моллюсками бытия и бытования до бугристой неузнаваемости. И даже чувство любви стало измеряться определённой мерой страдания, мерой отсутствия, мерой небытия. Это не любовь. Мы просто получаем удовольствие друг от друга, пошатываясь. Самозабвенное помешательство друг на друге - не доказательство силы любви, а лишь свидетельство безмерности предшествовавшего ей одиночества. Когда женщина плачет о возлюбленном, это чаще всего говорит не о том, что она его любила, а о том, что она хочет казаться достойной той любви. Возлюбленных убивают всегда. Любовь - сама по себе смерть. Так принято у людей. Вшёптываться в шёпот и влюбляться в любовь...
       "О, чёрт, - думал я, - неужели сейчас время спорить?" Мне стало интересно, - ты же знаешь, я любопытный, как котёнок, - и я решил подождать и посмотреть, что будет. Я её меньше и меньше любил и хладнокровно ждал, что будет. Разводил руками, и был не жёстче обстоятельств. Да и минули давно те времена, когда обманутая девушка могла превратиться с горя в гелиотроп, я не хочу прощаться с ней: для меня нет ничего противнее женских слёз и молений, которые, изменяя всё, в сущности ничего не значат. Я любил её - да, но теперь...
       В виртуальном мире, в которым я настукиваю тебе письмо, мы с тобой переписываемся вот уже год. Ни одним атомом нельзя соприкоснуться. Тебе же, женщина, они нужны больше чем мне. Ты давно подтверждаешь мою теорию. А я и есть тот кретин. Коснись меня, коснись же меня.
       Мразь желала любви. На, чувствуй, как люблю. Будет в масть тебе, сука.
       Ночью сложно выдержать попытку примирения, ночью и тело, и воля расслаблены, а мне не хотелось мириться.
       Бормотание радиоточки на кухне. Давно бы так. Одумалась. Это не должно превращаться в систему. А Вовка-йог советовал забыть и выбросить, потому что женщины - пыль, осевшая на наших стопах на пути в Вечность.
       Паука паутина немая отражает равностороннюю дрему. Пионер, отведи окуляры. Паутинка сработает погодя. Паук мой, пастух смертей, не напрашивался к столу. Перепуган, как если бы к горлу его поднесли циркулярку... Он прибёг к прозрачности, кошмары воспроизведя. Ловит сон. Паутинка сработает погодя. Обеспеченный слухами сухопарый дух, он заперся между строк, паук. Начнем с середины. С самостоятельной тишины. Паук изнутри сграбастан нервной системой. Шаровая молния и разрывы воли его сведены в вечный стоп, содрогающий стены панциря инсекта. Поцарапанный ноль, мой паук, ваш - некто. Через пылинку случайную намертво их связуя. А время, как цепочка на шее балаболки переминается, предаваясь нулю. Совпали силы твоих расторопных касаний. Паук, спи, Везувий. Тебе - вертеть самое себя, набычась обыкновенной злобой и решительностью, мой бывший друг, натасканный на вдруг. Царь середины, замотавший муху в тусклую слюну, возвращая статую - сну. Паук мой, пастух смертей. Слюнтяй, разбросанный по вселенной.
       Паучка лапки дрожат от слабости, но он, "верха-низа" не зная, дуги плетёт. Уходящая тень, забытая, может быть, прости, история наша сошла в комментарии. Вся она, как дряхлая паутина - тронуть нельзя. Наш маленький сад в упадке. Роскошный и уже источенный червями сад любви. Я к Вам ужасно хорошо отношусь, я Вам хочу всякого добра... Но о том, что было, не стоит вспоминать, пусть всё прошедшее будет прошедшее, прежнего ничего не осталось... Мы не должны друг другу ничего, пожатий рук, улыбок, обещаний, банальных слов...
       Я чувствую себя виноватой, мне вас жалко... Я просто ещё не поняла теорию пустот. Пустоту же после чего-то хорошего можно заполнить только отыскав что-то лучшее.
       Потому что все мы вращаемся здесь на орбите вины и прощения, вечерами всплакиваем, глядя в тёмные окна, без повода, замыкая бесконечное это круговращение в рамки тела, улицы, парка, города...
       Так вот мы и танцуем, в мерзлом, ледяном ритме, на длинных и коротких волнах. Мне нравится думать именно так. Как только появится настроение, или, если какая-нибудь ночь покажется тебе слишком пустой - приходи.
       Вероятно, вам не покажется странным, что ноги моей не будет больше в вашем доме? Ведь если может человек вернуться на место преступления, то туда, где был унижен, он прийти не сможет. Но всё же время, которое я провёл в нашем союзе, было счастливейшим и лучшим в моей жизни. Несмотря на многие грустные минуты, происшедшие от внешних причин или от нас самих, - и от которых не может быть свободна ничья жизнь, ибо они служат для нее благодетельными испытаниями...
       Позвольте вашу лапку, протянутую как дощечку. Прощай, любовь, когда-нибудь звони, то есть пиши приветы на мёрзлых стёклах... Прощай, любезная подруга незабвенная, от всех вокзалов поезда отходят в дальние края...
       И я подумал: не те ли это сети, что липкой бессмыслицей опутывают человеческую жизнь? Желание стать первопричиной событий действует на каждого подобно умопомешательству, подобно сознательно принятому на себя проклятию. Вот не плетут же теперь кружев (а моя мать плела), они были в ходу в ту пору, когда жизнь не имела цены, когда же цену ей определили, всё кончилось.
       И решил человек, что он ни при чём. Так заведено. Спасибо, говорю. (Мы разговариваем, как двое сумасшедших. Увидела это только сейчас, когда записала. Он говорит так, будто я вольна в любой момент идти куда заблагорассудится, а я отвечаю в том же духе.)
       - Молчи, я ненавижу твою правоту! Ты думаешь, так устроился, что тебе всё нипочём?
       - Вовсе нет. Но в жизни не так уж трудно устраиваться, когда нечего терять... когда долго смотришь вглубь себя, понимаешь, что там ничего нет. Как можно чего-то хотеть для этого ничего?.. Но я жду когда корабли приплывут... приплывут загадочно. Просто, когда смотришь сверху, всё уменьшается. Эй, не будь сурова, не будь сурова, но будь проста, как вся дуброва. Оборви приговор, что к губам подступает, поднимается к сердцу. Что звезды и солнце - всё позже устроится. А вы, вы - девушка в день Троицы. Мной недовольная ты. Я, недовольный тобой. У тебя - достоинство, у меня - свобода.
       Бледна и задумчива она сказала. Я вижу источник вашего смеха. Увидеть его не трудно. Потому что вы простодушны. Человек может не просто улизнуть из мира, но преобразить его.
       - Мне непонятен твой выбор... Ты не смеешь оставлять меня одну. Не бросай меня... Ты сам писал, что любовь предполагает не только свободу, но и ответственность, что истинная любовь сопряжена с уважением. Ты отвечаешь за меня, а долг - это божественное начало в человеке. Ты не в праве уходить из этого мира по своей воле, ибо в следующий раз ты начнёшь игру с того же места, только рядом не будет меня. Кому остался должен душой, того и встретишь. Сама наша жизнь, как бы, является чем-то большим, чем собственно жизнью... и больше своих проявлений. Притом вся она пронизана токами... Жизнь лучше чем жизнь. Весь мир - большое дело. Жизнь полна удовольствий, и таких, за которые не надо платить. Но удовольствия, за которые платят, всё-таки лучше. Мы должны дать жизни по крайней мере столько, сколько мы получаем от неё. Тот, кто движется, тот и растёт. Ты поверишь, что время - источник жизни. Ты найдёшь зависимость любви от жизни. Все на своем месте и занимает особое положение, так же, как и наш ум по отношению к Богу. Мир в своей видимой и осязаемой субстанции - это карта нашей любви. Не Бог, а жизнь есть любовь. Любовь, любовь, любовь.
       Кто будет тогда по выходным приносить мне сладости, кто будет заводить куранты моих дней, если тебя не станет? И все те знакомые мелочи, которые не суждено узнать... Не обнимет, не поцелует, не скажет добрых загадочных слов...
       Помнишь, как ты сам говорил мне, что любовь это взаимопроникновение друг в друга, что это тоже поиск истины, и что сильная она как смерть, а потому не нужно бороться с ней, а войти с нею в доверительные отношения. Забывая себя, ты забываешь и меня. Если у тебя даже не останется для меня больше радости, пусть! Мне останется твоё страдание. Любовь - единственное лекарство от смерти, поскольку она ей сродни...
       Дуновение любви, которая как бы случается с нами. В результате рушатся барьеры. Любящий близок любимому, его судьбе, какой бы она ни была. На самом же деле, не любовью обладает человек, а, напротив, именно любовь владеет им. Любовь не преображает. Она просто срывает маски.
       Но обижался через раз. Она ещё подвинула засов. Вовсе не глупо, а хорошо. Мы останемся самими собой. Жить - значит жить для других. Все мы питаемся друг от друга. Нужно искать себе утешение в чём только можно...
       Ты ведёшь себя на три с минусом, что за несносное созданье. Мизинчик невесты, увы, обидчив. Покажем как недостойно и неполезно растить в себе обиду. 'Н. 193. Урусвати знает, насколько негоден сад обид'. Бежала - пчелой ужаленное дитя. Обиды зрели, и ты их в небо отпускала летать воздушными шарами... Нет правил для твоей игры, и нет игры для этих правил...
       Улитке навстречу ползёт и ползёт черепаха пока я подумаю и соберусь и отвечу вопрос твой уже на закате исчерпана тема сирень отошла почернела лишь ветру ночному послушна антенна совсем не по делу некстати...
       Кошки. Царят: мягкое топ-топ-топ возле труб и антенн. Кошка говорит. Что кошка говорит? Кому придёт в голову опасно ласкать рукой радиаторы парового отопления - они всегда покрыты пылью пушистой. Усни, котёнок с голосом пунктирным, баюкать буду, и рука моя. У него девушка в чёрном платье, у него кошка с пером в пасти. Девушку он бьёт, кошку не кормит. Его кожаная куртка хранит смысл убийства животных и людей. И девушки не имеют ничего против этого приятного молодого человека. Кошка не оставляет ловли мышей, ласковых малюток, даже сделавшись прелестной принцессой. Между нами пробежала кошка. Мне сдаётся, что я не мышь, а мышеловка. Бар-мышеловка - собака-водка плавает в Нигде, и на тебя Никто её науськивает. Ты вверх ногами ходишь по воде, и в волосах твоих гремят моллюски. Мы в мышеловке самодовольной логики, а логика - былинка скуки и не даст ни шанса об/вернуться, ведь орфей вернувшуюся эвридику за свою - за себя! - не признает.
       Всё останется между нами, как сказали бы Арлекин и Пьеро. И ни одна нота не пропадёт. Только ленивый и нелюбопытный не ляжет сейчас под колёса метро. Щели. Излюбленное место. Где нет кошки, там мыши резвятся. Они символизируют здесь время, непрерывно подтачивающее 'куст жизни', за который держится человек, висящий над пропастью небытия.
       В ответ ты будешь мучиться тем, как всё могло быть не так. Потом ты нарисуешь алгоритм мысли. Если ты победишь меня, будем квиты. Обретёшь холодное утешенье, если ты меня победишь. Тебе придётся терпеть осень, весну и лето. Весна, весна... Но чёрные грачи. Но слепит солнце. Леденеют руки. И не спасают умерших врачи. И нечем выкупить залога у разлуки. Рано или поздно... всё умрёт, но ты останешься со мной. Рано или поздно...
       Действительное, на деле жестокое существо, и суровое, и в то же время... Так захотели боги. В книге судьбы написано, что мы должны были стать чужими друг другу. Чужие боги лишь страх нагоняют, жертвы не примут.
       Популярность любви, но тщетно... вспышка... любви... разлука с одиночеством... пройдёт. Все влюблённые клянутся исполнить больше, чем могут, но не исполняют даже возможного. Что делают, когда любят? Если никто никому ничего не должен, значит, все друг другу очень признательны.
       Вся в тебе завершена. Так шмель лобовой вопрос опережая: чего трезвонишь? раздаётся вовсю над полями роз. Так вот запах ответственен лишь в вопросе о цветке, раздающемся невпопад.
       У нас есть кругозор и почта, объятья и земля, и молнии... Ночь. Высь взыскательна. Забориста тоска. Тогда фигура интуиции заметнее: она идёт одна, но с двух концов моста. Сигарету зажечь?
       Я волосы зажёг. Хочу девку! хочу девку... Умоляю и молю так. Тот, которого я люблю, которого душа моя жаждет и при мысли о котором во мне, бедной простушке, сиси млеют и потеют, и которого я готова в любую секунду стиснуть в своих влажных объятьях и задушить от избытка чувств!!!
       '...Вот все говорят: смазливое личико, смазливое личико... А ведь лицо не может быть смазливым. Представьте себе, если лицо смажется, тогда чем же человек будет видеть? - ведь глаза должны быть востренькими, а вовсе не смазанными... То же самое со ртом , носом и т.д.' (...Из размышлений и раздумий математика Фикса)
       - Я вынул из головы шар... шаaар... шаa...
       - Положь на место, дурак!
       Неба сё в Луне и звёздах. Насквозь, как в яблаках конь. Када конь уходит из дома иму можна надеть верёвку на шею. Взять за руку, вернуть дамой. А када уходит любовь, то вернуть иё нельзя уже больше, патаму, чё любовь - ни конь... Многа чё харошева есть на свете, тока сё харошее живеёт далеко ат миня, далеко ат миня. А за акном у мя, как сегда, ничё. В карманах у мя, как сегда, ничё. Как сегда, ничё. Плоха, плоха сё кругом, нихарашо. Каминюка в батинке, гвоздь - в скамейке. Е... Е... Хатя я радился давно, хатя я взрослый типерь, я ни знаю, ни знаю, ни знаю куда, я ни знаю, куда ме нада ся деть, чёбы сё харошее была тама, де я был тама, де я. Плоха, плоха сё кругом, нихарашо. Слышь, мамка, дай ме нож. Мамка, дай ме нож.
       
       То, что было любовью, становится смертью, и люди сочиняют предания, чтобы себя утешать. И знаю я, что любовь подобна птице в клетке: если её не кормить каждый день, она погибнет. А эта история, точнее говоря, её конец рассказывает именно о любви.
       Я уговариваю, заставляю рассказать мне эту историю. Приободряю, принуждаю, потакаю, хвалю, искушаю. - У каждой истории есть свое время, когда ты просто обязан ее рассказать, - убеждаю я. - Если человек не делает этого, он обрекает свою душу на то, чтобы она осталась связанной с этой тайной навсегда. Но в конце концов начинает свой рассказ. Понемногу. По кусочкам. Некоторые сразу вырываются наружу, другие остаются лежать на старом месте без движения. Пробелы в рассказе - самые разные. Иногда они сами по себе приобретают особый смысл. Я как рассказчик должна аккуратно собрать их всех вместе.
       И, как видишь, оба из нас оказались правы, невзирая на то, что ничто в какой-то мере превратилось в ничто. Доверие - быть ничем. Это мы тоже отнимем от того, чего нет. И что всего нелепей - остались оба, в общем, в дураках. А разницы нет. Дни идут. Всё дело в том, что дни идут. Чем бы ты ни занималась. Лишь суета жизни не позволяет человеку быть одновременно и тем, и другим. Всегда - нехорошее слово. И я старался быть таким, как ты хотела, а ты вдруг говоришь 'всегда'. Где ты была? Что стало с тобой? Я верил в твою независимость. И вот ты вернулась в родное гнездо. Кем ты была, - повторяю. Коленки мутны и каблуки набекрень, ты - падая навзничь, хватая кольцо мнимого парашюта, - кем? Вещи в себе сознавались, но только не ты. И говорит так тихо и грустно: 'Ребёнок, уходи'.
       Она подглядела в ту секунду нечто большее, чем просто можно было подглядеть, стоя вот так: оперевшись о косяк двери, расстегнув неновую шубу из давно почившего крашеного козла. 'К ОТЦУ, ВЕСЬ ИЗДРОГНУВ, МАЛЮТКА ПРИНИК; - что ты можешь? - ОБНЯВ, ЕГО ДЕРЖИТ И ГРЕЕТ СТАРИК:' Впрочем, это удивительное состояние, когда ты 'просвечиваешь' одушевленные предметы, как флюорография просвечивает пораженные легкие, и продолжалось-то долю секунды: именно эту долю она запомнит на всю катушку.
       Ты везучий, ты можешь управлять своим сердцем. Тебя забыть не хватит сил. Когда необратимо сгинешь. Есть связи, которых нельзя уничтожить... без непоправимого ущерба для души. Глаза твои вместо неба. Об этом я ничего не знаю, а вот когда без человека нельзя жить - это я знаю. Тому, кто хоть раз встречался с половинкой своей души, - другой не найти никогда! Ты гори - и я не погасну... Ты мил богам - а такие в юности не уходят: их забирают для других игр, поверь. Что-то наподобие: вот это хочешь услышать, и зачем же тогда хотеть слышать иного? Хоть раз не уходи к чужим. Друг не теряется он просто перестает быть рядом...
       Только не обижайся, - сказал он. - Я тебе честно всё говорю, как чувствую. Хочешь, я врать буду. Только тогда ведь смысла не будет друг с другом говорить. Он замолчал, а потом добавил: - Знаешь, единственное, что я могу сказать, - он повернул ко мне голову, - старайся избегать компромиссов. Не столько с людьми, с ними они порой хороши, избегай компромиссов с собой. За них приходится платить. Рано или поздно, но приходится... иногда дорого... - Он замолчал, оборвав фразу на подъёме, так, как будто хотел сказать что-то ещё. Я ожидала, что он что-то скажет, так он доверительно смотрел на меня. В любви не знают зачем любят, а когда знают - уже не любят. Голос его тронулся ещё более влажной дымкой, как будто в нём присутствовало постоянное, немного усталое понимание. Мне по-прежнему было муторно, хотя от его голоса всё же немного полегчало. Важно было сознание, что в эту тусклую ночь кто-то, хотя бы немного, существует и для меня. Главное было слышать голос, уверяя таким непосредственным способом друг друга во взаимном существовании. Этот незаконченный, почему-то прерванный им разговор до сих пор меня волнует и лишает покоя.
       Но как совместить долг и наслаждение? Ибо отсутствие права хуже, чем твоё отсутствие. Но, может быть, всё дело в том, что ждёт не он, а его ждут? Да, это ты, без сомненья ты! Добро пожаловать! Эти стены, все это барахло, внучка моей старухи - всё твоё! Мы думали: всё ещё будет, а вышло, что всё уже было. Всё уже совершилось и описано в каждом поганом романе.
       "После долгой дороги я вижу опять ту же комнату, куда я приходил, чтобы с тобой преломить хлеб наших желаний потому что середь белого дня я больше тебя не люблю, потому что со скорбью я вспоминаю то время, когда отправлялся тебя я искать, время, когда я стоял перед непостижимым миром и перед бессвязной системой общенья, которую ты мне предлагала. Прекрасные негативы свиданий, когда встречались мы с тобой всякий раз навсегда. Разве мало сама ты страдала от наивности, из-за которой навсегда мне пришлось обратить твои прихоти против тебя? Каких только дум не передумал тогда я. А теперь я пришёл, чтобы лишний раз убедиться, что она существует, эта великая тайна - бесконечный абсурд моей жизни. Знаю, ты никогда и ни в чём не бываешь уверена, но даже мысль о притворстве, даже мысль о возможной ошибке - выше наших с тобою сил. Ведь с каких незапамятных пор монотонность надежды кормит украдкою скуку. Мы с тобою решили не пускать к себе зрителей, ибо не было зрелища. Вспомни, одно одиночество было, и сцена пустая, без декорации, без актёров, без музыки. Каждый из нас - это тень, но об этом мы забываем в тени. Ты надеялась силой своею и слабостью примирить дисгармонию встреч и гармоничность разлук, неуклюжий наивный союз - и науку лишений. И в цельности времени возник неожиданно день, день такой-то такого-то года, и я с этим днём примириться не смог. Были всякие дни, были всякие ночи, но этот был слишком мучителен. Жизнь и любовь потеряли вдруг точку опоры. Женщинам, которых я не любил, я сказал, что они существуют постольку, поскольку есть ты. Чтобы к жизни вернуться, я пытался тебя разлюбить. Чтобы вернуться к твоей любви, я жил очень плохо."
       Листья во тьме шелестят. Я боюсь тронуть дрова в очаге. Громадные башмаки обязанностей остаются за дверью и сторожат нас, как псы. А мы шлепаем босиком по полу и наслаждаемся счастьем быть впору самим себе, не путаться в полах желаний, всегда на вырост - минимум лет на двадцать. Даже сказать той женщине, что знаю о ней все, - все опрокинется, как тарелка с вишнями, - смех по всему полу, кровь на ковре... ...Быть. Этого не может - всегда и сегодня помнил, но не Понимал, как - Прах мой по земле Вместе с пеплом твоей сигареты Тащат на грубых подошвах своих Муравьи.
       Теперь послушай: я люблю тебя, люблю давно, с той самой глупой встречи, в том суетливом тягостном дому. Милая моя, поверь, если кто-нибудь вообще, то именно ты. Мне было тяжелее, чем казалось со стороны - ведь не психи же мы с тобой. Прошу тебя, носи серёжки. Прошу тебя, возьми эти деньги, купи билеты и навести наши места - и вообще делай что хочешь. Прошу тебя, держи себя в руках. Господи, если б я был достоин того, чтоб меня ждали... Я в жизни ничего не принимал близко к сердцу, потому-то мы, может, и оказались здесь, да это и сейчас в каком-то плане одно удовольствие... но, честное слово, мы и правда просто...
       Неудача в отыскании нужного слова, вторая. Думаю, простишь, ведь знаешь: я всегда всё делал не со зла... На случай, если её не будет рядом, когда ты прочтёшь это - она была твоей женой. На случай, если ты и правда не придуриваешься... Тише живи, прошу тебя, тише живи, легче ходи, тише воды, ниже травы, легче дыши, потому что как яд в крови чувствуется людьми вся блядовитая кровь, каторжная хихикающая река, подземная вода, маслянистый блеск. То, что знаешь, - храни, притаись, затаись, в секрет уйди. О, люби в тёмном тереме зубы осязаньем как снег. Сердце бьётся тише, мыслей не тревожит. То, что не услышу, - мне всего дороже.
       В отличие от животных, человек способен уйти от того, что любит. Каждый человек убивает то, что он любит. Ты, ты отвечаешь: может быть, может быть, может быть... Что-то пропало, но что-нибудь и нашлось. Ничего не отнять, ничего не прибавить. В таких тихих уголках привычка создаётся быстро. Мы разделили наследство. Свою долю ты мне завещала, я свою завещал тебе. Твоё лицо - только то, чем я не стал... Но как же собрать лица любимых? Нету близости больше, чем... Нет единства светлее, чем... Да, что там говорить - я просто пьян.
       Раньше такого не было никогда. Как бы вам объяснить? Или (не) уйти, (не)признаваясь в (не)со-признании правил, законов коррозии? - ваша среда (не)агрессивна всё же (не) верю в (не)стойкость, подскажете, старых, и новых, да, тоже, простите за выспренность, откровений, то есть хотите верьте хотите не...
       Нет деленья на чуждых, есть граница стыда в виде разницы в чувствах при словце "никогда". Расставание возможно, женский вариант характерен, губы шелестят. Мёртвые завидуют, как и живые. Как бы это выразить? Показать. Открыть для самого себя. Что-то невыносимо трудное, отчего голова пустеет, пальцы выпускают ручку, и я падаю на кровать. Истукан со слезящимися глазами и нервно улыбчивым ртом: Ох, как хочется вытащить из себя это. Эту жизнежижу, с которой все время приходится жить в состоянии симбиоза. Вытащить. Поставить на ноги перед собой и глянуть глаза в глаза.
       Я отвечал, что обычно отвечают в таких случаях, что так бывает - обычное преступление на почве страстей. Раньше мы бы насмешливо переглянулись. В фильмах плохие парни, сбежавшие из тюрьмы, обычно попадаются потому, что прежде, чем покинуть родные края, в последний раз отправляются к своим любимым.
       Чувства держатся на единстве мировоззрений, - щебетала паспортистка.
       Я ничего тогда не понимал. Мне и невдомёк было, что можно нанести человеку такую глубокую рану, после которой уже ничего не вернёшь, не поправишь. Иногда для этого достаточно одного твоего существования. Понимаешь, ведь что бы ни делал, я обречён причинять боль.
       А время, как цепочка на шее балаболки переминается, предаваясь нулю. Совпали силы твоих расторопных касаний. Будь с ним до конца солидарной. И собственная нежность - палач для неё.
       Секретарша собирается с духом и цитирует индийскую пословицу: 'Тот, кто понял тайну колебаний, понимает всё'.
       Октябрь - месяц грусти и простуд. По его мнению, есть гораздо более приятные возможности простудиться - хотя бы на колесе обозрения, к тому же все продавцы хризантем - мошенники.
       В плохие дни хочется взять телефонный аппарат и набирать... шестизначный ай-кью (IQ) полузабытого номера лучше тебя и добрей. Жалко самому себе нельзя позвонить спросить гробовым голосом о слухах. В таких ситуациях ты решаешь, что было бы неплохо позвонить кому-нибудь среди ночи, где-то после трех, чтобы "символично" пробудить этого кого-то от его мирного "знакового" сна. Иногда, в свалке дней кажется тебе позвонить, мол, просто так, просто узнать, как твоё ничего поболтать узнать как дела спросить откуда тоска жалко нельзя передать по проволоке как ожерелье слёзы пожаловаться, мол, заболеваю болею, как же всё это произошло как далеко это зашло, выздоравливать рано, не выздоравливать - странно.
       Вдруг телефонный звонок - рысцой бежишь к телефону - голос в трубке за полночь вместо фразы - длинная, медленная игла в сердце мучительно сжимается. Совершаю поздний, и тем самым неприличный звонок, слышу как на том конце провода лай собак, видимо, залетающий в открытую форточку с улицы. Сокровенные оттенки твоего голоса. Пи-пи-пи, пожаловалась телефонная трубка. Разговор о простуде это и есть татуировка. У телефона такой вид, будто он вот-вот зазвонит. Но он не звонит. Я лежу и, не отрываясь, бесконечно долго смотрю на молчащий аппарат.
       - До чего ты глуп! Разве можно привести пример. Это было невыносимо. Не следовало звонить, подумала она. Разве можно что-нибудь объяснить, когда не смотришь друг другу в глаза? Не ощуща/you/. Легче и приятнее вблизи упрекать нам друг друга.
       Он налил рюмку и быстро выпил. Хотелось отделаться от всего, о чём только что думал, забыть гримасы прошлого... клыки времени, медленно вгрызающиеся в сердце.
       Уткнувшись друг в друга: и-и, касатка! Непогода морщит лужи - иногда поплакать нужно. Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам... Неумение прощаться. Тебе, а не кому-нибудь. Не одной из многих, а одной из всех... (Да и разве не в каждой женщине нам как бы улыбается бесконечный универсум?) ...Ты серебряный случай... всех... Ты лучше была, а это в случае смерти всегда примета. Не заключительный, но именно последний.
       Кое как распрощались. Как доберёшься - обязательно позвони, ладно? Пока, будем держать связь... Ты тоже меня не забывай. Только война кончится, разыщи меня. И я тебя буду искать. Обязательно, ладно? Однажды. Мы ещё увидимся. Я ещё скажу тебе: "Вот теперь подвинься, всё, что было - бог с ним, а что есть - так и надо". Люди, которые были так близки, всегда встречаются опять. Уж на том-то свете своего любимого они всегда найдут. Про... щай... (какое прекрасное слово, бесповоротное...) Ясно с полуслова: никогда так никогда... Увидимся в другой жизни, когда станем кошками.
       И всегда я забывал всё на свете, потому что ты была важнее, чем всё на свете, и ты знаешь это. В этой войне лишь одно было к лучшему - она свела меня с тобой. Ну, не плачь... Помни, что мы могли бы вообще никогда не встретиться. Глагол любить - есть действие - не состояние... Тело, умершее двигать... Плата за любовь равна любви. У нас ведь нет ничего, о чём сожалеть надо вместе. Не бойся, ты не почувствуешь предательства. Я приготовил напиток, от которого забываются любимые... Потом ты отодвигаешься и смотришь на моё лицо. У тебя тревожные глаза. Наконец-то ты в меня влюблена. По-настоящему.
       ...достаточно иногда для того, чтобы победить в своей душе соблазн и найти в себе желание жить. Тот не понял урока, заданного ему, и должен выучить его снова. Порицать, бранить имеет право только тот, кто любит. И любящий всегда более прав, чем весь мир, ибо любовь выше человека.
       Мне кажется... - сказала она и умолкла. Давай... поможем друг другу... Может быть, тебе пора перестать размышлять о жизни и начать жить? Стареть вместе, а не беспечно разлучаться на вечность. Спутники жизни по гроб, как две зубные щётки... Мы должны быть страшно осторожны. Потому что у нас будет очень странная жизнь. Можно заказать специальные костюмы или уехать в такую страну, где это не имеет значения. - Мы и сейчас в такой стране, где ничто не имеет значения. Я бы не могла. В этой стране.
       Я могу уйти, если хочешь. Любой момент хорош, чтобы уйти или остаться. Женщина должна готовиться быть женой солдата, ибо имеет "встроенную слабость". Всегда надо прощаться навсегда... Ниоткуда с любовью ни от кого... Не мой, но и ничей. И глаза, как бы всепрощающие... Позвольте Вам сказать на прощание: я так тебя люблю, что уже не знаю кого из нас двоих здесь нет. Никогда больше не спутать твои чувства со своими, не резать пополам судьбу. Никогда больше не выйдешь ко мне со словами...
       Доживи со мной до апреля. Я хочу посмотреть, как растает снег, как по небу побегут беззвучно облака. Не уходи не сейчас не теперь в день, что ночи бездомней... а обречённое время потерь я пересыплю в ладонях... Когда крадёшь, крадёшь у себе подобного.
       Что же делать, если я шотландка и сумасшедшая. Я ведь старого закала кочерга и я здесь всему матка. Но я перестану. Это всё глупости. Не забывай свою бабу свихнутую. Баба она ведь и есть баба, да? а никак не ведьма? Добродушная и безвредная. Просто ты так добр ко мне, просто потому что из забывших меня можно составить город. Что позабудешь, того потом не хватает всю жизнь. А я пред тобой в неоплатном долгу.
       Только один раз, единственный и самый прекрасный раз всё было в моей жизни на самом деле - ты, моя самая большая любовь, моя самая великая радость на этом свете, ты был со мной.
       Глаза зальются небом. Поелику ты - как облак. То есть, облик девы, конечно, облик души для мужчины. Ибо души - бесплотны. Ну что ж, тем дальше ты от меня. Нельзя вступить в то же облако дважды.
       Величава наша разлука, ибо навсегда расстаёмся. Разменяв чистоган разлуки с процентами, навсегда расстаёмся с тобой, дружок. Нарисуй на бумаге простой кружок. Это буду я: ничего внутри. Посмотри на него - и потом сотри. Вот так булыжник вдруг швыряют в пруд, ибо повод к разлуке важней самой разлуки.
       Стоп, стоп! Что такое?! Дайте кто-нибудь платок! Вы только посмотрите на него - он же плачет! Согласно театральным законам в этом месте нужно плакать. Слёзы, пролитые на спектаклях, надо собирать в графины. Маниакально-депрессивный психоз. Уведите его!!! Уведите!!!!
       Где нельзя сделать ничего низкого и можно плакать в придуманном мире от придуманной горькой обиды и нет низости, которой мы не нашли бы оправдания. Точно так же дрожит вьюноша от обиды - отказа девушки, с которой хотелось возлечь.
       Пройдёт, как весенний кашель, но жаль, как старое платье, станет невидимкой в пёстрой толпе, поклонится изысканно, словно столбик китайских стихов.
       Всё стихи ей читал волшебные, всё напугивал: мол, вот умру, буду приходить по ночам. А как же любовь моя. Тоже умрёт. Но ведь любовь моя такая. Ей нельзя умереть. И за тенью моей он последует - как? с любовью? Плакали приемлемые - быть может - слова. Хочешь, буду так же думать, как и ты про меня?
       На прощанье - поклон, ты - книксен? - Возможно. Так прощаются бессмертные. А обнять, поцеловать, что угодно... на последок?
       Заресничная страна - там ты будешь мне жена; заведём семью, деточки у нас будут, воспитаем их смышлёными и добрыми. Будут молчаливо смотреть, не понимая ничего... Господи, хочу, чтобы у нас был ребенок - это самое настоящее, что может Бог...
       Докрашивай скорей свои ресницы... дрогнут и медленно опустятся. Ты не спеши, живи, второй этаж пустует, если хочешь, уладим все дела...
       Когда вырастешь, дочка, отдадут тебя замуж в деревню большую, в деревню чужую, мужики там все злые и пьяные, по будням там дождь и по праздникам дождь:
       Мальчик, читающий вслух об Али-бабе, утром проснётся спесивый, седой, богатый, станет считать овец, доверять божбе, как соглядатай, красться по дому, женится на тебе. Вот убегу от вас на небо говорит мальчик, стану ласточкой спрячусь в соседнем мире никто не найдёт никогда девочку-ласточку встречу несколько лет дети молодые воспаленные небеса так. Она, наверное, хмурится во сне... Девочка вряд ли спит: завтра уже весна.
       Сменит не раз младая дева мечтами лёгкие мечты, - говорил он, перебирая ей пальчики. И сердце, ничего не зная, вновь знает нежно.
       Где найти спутника, - крутил он кольцо на безымянном пальце, - когда каждый бредёт в свою степь. Ибо когда расстаются двое, то, перед тем как открыть ворота, каждый берёт у другого что-то в память о том, как их век был прожит, и быть может... умирать с мыслью, что соприкосновение всё же возможно...
       Кстати, как её звали? Профессор провёл языком по губам, и взгляд его помутнел, и он снова повторил имя женщины, которой давно не было на свете.
       Это навело нас на предположение, что тяжесть утраты не обязательно является наиболее важным фактором, определяющим природу печали. Проще и легче всего усмотреть здесь... если бы дело обстояло столь просто.
       Поэтому, например, "в случае смерти г-на Г. М. говорят о кончине носителя имени, а не о кончине значения". (Расстроится мама, коль прочитает. Не читай после этого места.)
       
       Полагаю, она не одобрила бы и того, что я здесь пишу, тоже. И конечно, не одобрил бы этого отец. Он был гордым человеком.
       Я говорю с тобой, и не моя вина, если не слышно. Ты не ответишь мне не по причине застенчивости и не со зла, и не затем, что ты мертва. Никогда, ничем не заполнится пустота. Когда меня ты позовёшь, боюсь тебя я не услышу...
       Птица свободы не терпит нерешительности, а улетая, не возвращается никогда не встречайтесь с теми, которых когда-то любили; это нехорошие встречи, всё равно как бы с покойниками. Порой ничего нет пошлее, чем возвращаться.
       Тут... душа человеческая много знает... от этого обычно и... Мне супротив души невозможно поступить. Душа, душа... В скорлупке она замурована и глубоко, вот что. Её, брат, понимать надо, а потом уж и того... А коли ты к ней прислушаешься, так не ошибёшься. Душа, душа! Глупая, добрая, мягкая и тёплая. Богом в человека вдунута, кого сможешь ты научить чему-то своими лихорадочными афоризмами? и кому нужен твой ворох пожухших иллюзий, что взяла ты когда-то в краткосрочный прокат? не плачь, не надейся! расскажи свою историю, беглянка-душа, просто расскажи историю. Поешь горячее - и на душе теплеет.
       
       Такая нелепая, неуклюжая страна - эта наша Россия. Так дико, замкнуто, бесцветно и безнадежно здесь всё. Несчастливый этот город. Уеду отсюда, пока ещё поезда ходят. Из России всегда почему-то бегут весной. Я вообще мало знаю и не понимаю Россию. Мне кажется - это страна людей, которые не нужны никому и сами себе не нужны.
       А мне это нравится. Мне нравится, что у народа нашего болванского государства глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости. Можно себе представить, какие глаза там. Где всё продаётся и всё покупается: ...глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза. Смотрят исподлобья с неутихающей заботой и мукой - вот какие глаза в мире Чистогана... Зато у моего народа - какие глаза! Они постоянно навыкате, но - никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла - но зато какая духовная мощь! Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий... отечество не оскудеет идиотами.
       В России всегда можно было убить человека и вытереть руки о землю, траву и березу. В России всегда можно было легко и свободно пред тем как свихнуться пойти и стрельнуть сигарету. Ходил по улицам в поисках нечаянной радости и надоел самому себе до таких высоких степеней, что захотелось мне упасть лицом в высокую траву, и плакать, и проклинать. Только травы в Уфе нет, кроме газонов. Он боится снова поднять глаза на звезды потому что они шепчут одно и то же: это твоя родина.
       Чего я такой сумрачный шёл нынче из метро? Об чём я задумался, глядя на мелкий дождь и машины, которые одна за другой проезжали мимо и приятно пахли бензином? В дождь и ветер бензин пахнет домом, тёплой кабиной водителя и дорогой. А я стоял, думая, куда мне идти одному. Денег в кармане было три рубля, а сам я был молодой, и так мне захотелось в эту хмурую погоду напиться, что я переменился в лице. И причём напиться не одному, глядя, как пустеет бутылка, а с тобой, глядя, как ты улыбаешься и как у тебя светлеют глаза. Я могу писать об этом долго и красиво, но я не буду - денег у меня нет, и всё это песня и мечта. Зачем мучить воображение? Господа и дамы! Должен вам сказать, что надоела мне такая жизнь вдрызг. Жениться, что ли? Нет зрелища прекраснее, чем человеческое счастье. Это правда. А через месяц буду я на Алтае, будет вечер, холод совсем дикий и чистый воздух, пахнущий, допустим, эдельвейсами, и такая необыкновенная скука будет расстилаться вокруг, что я застрелю свою лошадь, сожгу лагерь, а потом утоплюсь в горной реке, в ледяной воде. А потом сентябрь, проведённый в положении согнувшись за столом, и снова дни до отвращения будут милы, как утро в метро. Неужели всё будет неизменно таким? Зачем отрывать человека от тарелки? Зачем улыбаться в коридорах? Я всегда говорил себе, что есть вещи серьёзнее и что я одержим местечковой скорбью и вся эта малина для мальчиков, которых мучают мокрые улицы, и фонари, и чужие женщины. Всё это так, но я бессилен иногда в хмурую погоду.
       Чем же грезил ты, мой друг, моя душа? Может быть, тебе снился очередной опустевший город, может быть дым и запах мокрой шерсти и кислого кумыса. Может быть, о твоё колено тёрся лопоухий щенок с влажно-чёрными глазами. Ты часто смотришь в них, когда ночное небо затягивает глуповатыми тучами, и видишь там отражения звездных колючек. Нос у щенка влажный, как распаренная земля, и шершавый на ощупь. Это ощущение тебе просто несчем сравнить, ведь тебе еще всего пять лет. Щенок едва старше тебя, если сравнивать ваш возраст пропорционально. Ночью вы спите обнявшись, и тебя греет тепло его безмерной, искрящейся любви, не знающей слов. Тебе часто снятся сны, где он выражает свои чувства безудержным звонким лаем, оглушительным лаем, который струится сверкающим потоком прямо из его недр и переполняет лучистой энергией. Он прыгает вокруг тебя, путаясь в ногах, норовя лизнуть в лицо, играючи укусить за руку. Когда он подрастет, он с радостью будет катать тебя на спине, покрытой густой волнистой шерстью, а чуть позже, когда ты наберешься сил, а он успеет стать взрослым и опытным, он будет терпеливо учить тебя охотиться и пасти стада. Вы пройдете много дорог. Неотрывно глядя на танец языков пламени, лижущего сытый ночной воздух, провожая взглядом взлетающие в небо искорки, ты будешь сидеть у костра, отдыхая после трудного дня. Он будет, как обычно, рядом: исполненный степенной силы, с побелевшей от времени и мудрости шерстью. Его голова покоится на твоих руках, веки прикрыты, от чего, кажется, что он постоянно дремлет. И когда небо будут заволакивать тяжелые осенние тучи, в его преданных бездонных глазах, подернутых пеленой подступающей слепоты, ты, как и прежде, увидишь колкие точки звёзд, ставших ближе и теплее...
       Сейчас, когда ей, вне всякого сомнения, снятся умершие друзья, и деревья, и цветы, и ее побег куда-то в один прекрасный день - побег вроде моего, в какой-нибудь большой город, туда, где многие, многие мужчины будут смотреть на нее с таким же обожанием, с каким сейчас смотрю на нее я.
       Жилы твои тренированы были и подход не буквален. Плен её ты не вспомнишь взамен бредя на вокзалы. Волен ты ехать и это опять мука видеть начало. Пахнет спермой и тырсой в составах товарных. В путь пускаясь замки свороти и сорви задвижки, вспышки гнева пускай следопытов жгут у порога. Разве дорога не цель обретения средства. Ветер времени раскручивает тебя и ставит поперёк потока.
       Когда-то над рекой прогрохотал последний поезд. Уехавший в нём так и не полюбил данный ему город. Он даже попытался описать свою нелюбовь, но оказалось, что город умеет защищаться.
       Стань шорохом в злорадном смехе улиц, и пустотой в густом ряду витрин. Плен города: надёжен. Я в нём. Я с ним. Я - осторожен. Маской вообразить себя, белой костью: через тринадцать будет, мол, тридцать семь. Есть города, куда приезжают в гости. Есть города, куда бегут насовсем. Ваш - из каких-то третьих. За утешеньем ехать смешно и лень, а другой судьбы поиски не нужны уже. Быть мишенью стрел вдохновенья - если бы, если бы не беспомощность тет-а-тета - ближе не получается. Очень жаль, что окрылить легко, но кого-то, где-то... Птица из рук не в руки летит, а вдаль. Есть города, откуда никто не пишет. Скоро очнусь, приеду, увижу вас. Есть города, куда не боятся мыши тихо войти, где флейта играет вальс. И появится мышь. Медленно, не спеша, выйдет на середину поля, мелкая, как душа по отношению к плоти, и, приподняв свою обезумевшую мордочку, скажет "не узнаю".
       И биолог шепчет: Она. Как желуди, её зародыши в животе, или велосипедная цепь длиною в год. Мы выпустили всех белых мышей из зеркальной банки. Стройный, как папка, дремлющая на столе, скелет белого Мыша. Друзья мои швырнули б разводные ключи на пол и гоготали. Я дрожал, как луковичная шелуха при слабом дуновении. Мыши ничего не создали. И карусели приостановились пока таяло эскимо.
       Но откуда тогда эта любовь ко всему забытому и заброшенному, к этим развалинам среди зарослей, к ржавым гвоздям серых заборов, откуда эта усталость у недавно созданного, у юного, казалось бы, овна с крепкими рогами, у воина, колчан которого полон стрел, а голова выточена из цельного куска превосходной кости, почему же так хочется старых тёплых одежд и покоя, почему так манят корабли на дне моря и города на дне времени?..
       Я буду идти куда глаза глядят, перекатывая в кармане тот приятно-круглый факт, что скитальца никто не ждёт и отпущенный ему кусок времени больше не нужно делить на прозрачные дольки. Отныне он волен - какое прохладное слово! - волен пинать расползающимися ботинками пласты мокрых листьев, бродить по длинному городу, отдыхать на парковых скамейках, заигрывая с бесстрашными белочками, а под вечер вспомнить всю прелесть долгого пути вниз, вдоль трамвайных рельсов - пока не откроются за поворотом влажные огни привокзальной площади.
       Среди этой суеты затерялась (заключенная в скобки) тоска по тому, кто так и не встретился в этих тоннах прошедших тел, кто знал бы - и вдобавок эта отвратительная привычка ходить кругами. Корни её так глубоки, что до сих пор пьют воду тех давних дождей, когда нельзя было уединиться ни в дневниках, ни в письмах. Тебе этого не понять, мама, там, где я сейчас живу... там обнимаются у всех на глазах!
       Она ложится на кровать, не раздеваясь. Один, два, три, четыре... Я боюсь, что она сойдет с ума... Как хорошо опять чувствовать в постели под одеялом ее тело. Но надолго ли? Будет ли это навсегда? У меня предчувствие, что не будет. Она говорит так лихорадочно и быстро, словно не верит, что завтра опять будет день. "Успокойся. Просто смотри на меня и молчи". В конце концов она засыпает, и я вытаскиваю из-под нее свою руку. Мои глаза слипаются... Ее тело - рядом со мной, и оно будет тут... во всяком случае до утра...
       Потряхивал солонкой и наблюдал, как подскакивают крупинки соли. Взявши голову в обе руки, облокотился на стол и задумался. А ты сидишь и гадаешь, и внимательно прислушиваешься.
       
       Удручённый мрачным сегодняшним днём и ожиданием безотрадного завтрашнего, машинально поднося ко рту ложечку чаю... И только когда падает чайная ложечка и не звенит, а повисает в воздухе, ты догадываешься, что это играет с тобой бледная дева, бескровная Лилит.
       Что же произошло потом? Первые дня два я все думала, он позвонит, что у него это просто мимолетная прихоть. Потом испугалась, что не увижу его долго - месяцы, может, и годы. Это казалось до смешного нелепым. Ненужным. Невероятно глупым. Меня злила его слабость. Я решила, раз он такой, пусть катится. Этого настроения хватило ненадолго. Я решила: решу, что все это к лучшему. Он прав. Лучше всего порвать окончательно. Сосредоточиться на работе. Быть практичной, деловой, серьезной, то есть совершенно на себя непохожей.
       Вы не желаете меня видеть... как будто я какое насекомое. Я думала написать вам письмо на случай чего-нибудь, но так и не написала. Правда, я пришла ещё до вашего письма, а квартира пустая, и это показалось мне ужасным, я просто не видела дороги, когда возвращалась, меня мог задавить автомобиль. Слава богу, что вы ещё живы... Но где вы? На самолёте или на поезде? Я так привыкла всегда знать, где вы находитесь, и теперь мне очень странно. От того, что я этого не знаю и просто потеряла вас, как какое-то портмоне, я временами как будто теряю язык и молчу. Куда говорить? Сегодня на всякий случай я позвонила в ваш телефон, и мне, конечно, ответили, что абонент не доступен. Ещё бы! Я всю ночь не спала из-за вас. А вы что думали? Я всю ночь с вами разговаривала. Знаете, что я вам говорила? Вы такой умный, и как вы не поняли, что я всё знаю? У вас есть одна улыбка, про которую вы сами не знаете, потому что перед зеркалом такая улыбка выйти не может, и вот когда вы так улыбнулись, для меня сразу кончилась вся прежняя жизнь. Ах, если бы я умела писать, но такая я неспособная к этому, и когда я пишу, мне самой кажется, что я блондинка и в волосах у меня голубая лента... ненавижу блондинок и голубые ленты! Напишите мне, пожалуйста, что вы думаете про меня, бедняжку. Вы вернётесь? Вспомните, какая я, и вернитесь скорее, скорее. Мне страшно одной и без вас, вы напугали меня... Вы были - такой, а я - такая.
       Ему нравились змеи, а ей - мел и торжественный кислород. И если даже не будет слов, я всё равно услышу тебя... Будь такой. Оставайся. Порви все связи, не скачивай письма, забудь про завтра.
       Простите за невежество, в котором я не виноват. Так как мне нечего было делать, то я решил написать вам, а так как мне не о чем писать, то я кончаю. Это шутка. Я не писал потому, что не мог сообщить вам ничего приятного. Прости меня, мой дорогой друг, если я немного запоздал с моею благодарностью. В каждом слове твоего последнего письма чувствовалось, что ты живёшь целостною умственною жизнью.
       Мы обнялись, наше дыхание смешалось. А ну, расскажи, как ты сам жил в эти годы? Опиши свои чувства. Всё, что ты придумаешь между двумя объятиями... Без тебя я не очень хорошо жил. И шепнул он ей, глядя в глаза: если жизнь существует иная, я подам тебе знак: стрекоза постучится в окно золотая. И мы здесь затеряны так, что лишь видим друг друга. Над проталиной третьей спины разливается мрак.
       Я задумалась. Почему все должны быть такими одинокими? Почему это необходимо - быть такими одинокими? Столько людей живет в этом мире, каждый из нас что-то жадно ищет в другом человеке, и все равно мы остаемся такими же бесконечно далекими, оторванными друг от друга. Почему так должно быть? Ради чего? Может, наша планета вращается, подпитываясь людским одиночеством?
       Куда ты запропал? Разлюбил, погиб или запамятовал? Ты не птица, чтоб улетать отсюда. Если не хочешь. И не надо. Умираешь, ну и бог с тобою. В нашем ревнивом царстве всё подозрительно. Те, кто любил меня больше самих себя... Нет-нет, не плачь, ты всё равно уходишь. Кого-нибудь всегда оказывалось жаль. Ибо у смерти всегда свидетель - он же и жертва. Никому нет дела до нас с тобой. Смерть, знаешь, если есть свидетель, отчётливее ставит точку, чем в одиночку. По крайней мере, когда ты кончишься, я факт потери отмечу мысленно.
       Веди себя по человечески, сразу постарайся произвести хорошее впечатление. Ты слышишь меня или нет... До свидания, дети. Любите всех, кто живёт рядом с вами, - экскурсия подошла к концу.
       Итак, вот три заключительные фразы его письма-завещания. Фразы эти очень коротки - как последний выдох человека: "Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно".
       Надо, чтобы кто-то кого-то любил... Никто не может не чувствовать когда его кто-то любит. - У вас слишком ласковый, слишком привязчивый нрав. Ничто не сравниться с несчастьем любить.
       Это письмо - последнее, которое ты, пожалуй, получишь последнее слово что ты, пожалуй, услышишь от меня и отныне. Продолжает огонь ли гореть надолго однажды погашенный мыслью в земле глубоко огонь, который, как стало понятно невозможно убрать. Птиц не видать, но они слышны.
       В жизни я видела очень много птиц, я стояла на месте и смотрела в небо, птицы пролетали мимо и я запоминала их причисляя в свою коллекцию, но меня мучил вопрос: где они умирают? В своей прошлой жизни я была ведьмой и почему-то смерть птиц мне была безразлична.
       Жила несомненно. Это прошлое, охотится как всегда осенью, вооружено воспоминаниями, смертельно опасно, снова пространство, расколется под моими каблуками, осень, я жду счастливой охоты. Это какая-то охота за любовью, всё расхватано, но идёт охота, ибо послезавтра, быть может, пора для охоты вообще придёт к концу. (Неужто, охоты нашей недостойны?) Не говори мне того, что я сама скоро узнаю по чьим-то глазам. Принимаю твой дар, твой безвольный, бездумный подарок, грех отмытый, а быть может, сигнал - дружелюбный - о прожитой жизни. Я не буду больше называть тебя. Будить по утрам. Возможны варианты: звонок в дверь, по телефону, поцелуй в ухо, поцелуй в окно. Тишина, пульс... Окликаю тихонько по имени. Поспешают шестеро ног. Две головы прислушиваются. Одна говорит: Кто там? Под пары сердец перекрёстный там-там. Открою дверь, а вдруг за нею - ты. Вопросы задаёт он: где человек, а где образ? Сомнение надоедливым комаром звенит. Тук-тук-тук, - это кто так бойко стучит ко мне в дверь? Двери существуют для того, чтобы их запирали. - Вы хотите отправить письмо? - Да, два письма, и ещё, где здесь можно пообедать? Когда я не знаю что ответить, я говорю "да".
       Как жаль, что тем, чем стало для меня твоё существование, не стало моё существование для тебя. Дал мне всё и всё отобрал. Он даже вырвал то, что потерять было просто невозможно. Вещи, на которые имеет право каждый: час передышки, ласковое слово. Возможность поговорить. Без обвинений, без презрения. И доброта, которую в наследство я от него как будто получила.
       Это должно было случиться и, по её мнению, объясняло всё.
       Я сплю, а сердце моё бодрствует. Голос моего возлюбленного, который стучится в дверь. Отперла я возлюбленному моему, а он повернулся и ушёл. Я искала его, и не находила его, звала его, и он не отзывался мне...
       Любовь сильней разлуки, но разлука длинней любви. Ах, оставь пожалуйста я сплю а тебя здесь нет.
       Собрала она что от сил осталось, приподнялась, да и - р-раз! Побежала быстрехонько, но, уродство своё в луже разглядев, заплакала, вспомнила себя - красавицу писаную: кожа нежная, персиковая, глаза блестючие, губы алыя, волосы шелковистыя, грудь бела: Не признала в старухе себя: друг сердечный, таракан запечный! - что ж со мной сотворили? А таракан возьми да ответь по слогам: 'За-му-ча-ли'.
       Он был юный, родной... И - сколько помнится - прощался. И всему на свете знал цену. И не оставить по себе памяти какой уж ни на есть. Здесь глухо заколочено, а память растёт быстрее, потому что предметна. Где только ей принадлежит право вспоминать о нём. Узнать как выглядит изнутри то, на что так долго смотрела снаружи. Как на солнце, невозможно смотреть прямо.
       Кто-то мне говорил, что на самом деле мало кто видит смерть. В большинстве случаев её принимают по глупости или по обычаю, но не с решительностью. Умирают из-за того, что поделать нечего. Только философы умеют понимать смерть как долг, встречать её охотно и без боязни: пока мы существуем, смерти ещё нет, а когда она придёт, мы уже существовать не будем. Что гораздо сильнее томит философа, это не естественность конца, а загадочность начала.
       Именно доктрина бессмертия, как утверждают гуманисты, обедняет смысл жизни. Если кто-то верит в бессмертие, то здесь на земле мало что значимо. Все становится лишь приготовлением к смерти; жизнь превращается в комнату ожидания потусторонней вечности. Эта жизнь становится бессмысленной, так как в счет идет только следующая.
       Может быть, жизнь не обладает смыслом как таковым. Но не предоставляет ли она нам огромное количество возможностей, которые мы можем наполнить смыслом?
       Мы в ответе за то, какие мы есть; и мы можем достичь счастливой жизни здесь и сейчас, если мы будем усердно работать и добиваться этого из сострадания к другим людям и из нашего желания достичь справедливости.
       Экзистенциальная коллизия состоит в том, что каждому придется умереть; и хотя большую часть жизни каждый волен не обращать на это внимания, он не может, в конце концов, избежать смерти. Даже в тот момент, как человек родился, он уже достаточно прожил, чтобы умереть.
       Вижу смятенье живущих и сострадаю им. Усопший, о котором помнят, живее и могущественней живущего. Когда умираешь, становишься каким-то необычайно значительным, а пока жив, никому до тебя дела нет. К тому же умирать страшно только тогда, когда решение от тебя не зависит. А когда сам держишь в руках все нити, тогда не страшно. Кто не жил, тому и не умирать.
       Мыслитель говорил: "Счастье в том, что нам дана возможность самим назначить плату за труды". Сам, без уговоров, дух определяет жертву свою. Размер жертвы решается в сердце. Никто не может побудить к увеличению жертвы, но много радости творится о жертве не умалённой. Учитель советует узнавать свои размеры по жертве, принятой сердцем добровольно. Как велик закон такого добровольчества, оно определяет будущее от малого до большого и до великих событий!
       Вы тут ни при чём, я к этому шёл уже давно. - Значит, вы больны. Ещё одна детская травма? И в таком случае удивительно, как вы еще живёте на свете. Вы существуете за счёт смерти, а не жизни.
       В нём смерть заклинила, как дверца.
       ...то дело может дойти до лёгкого помешательства, похожего на блажь девственниц, воображающих, что они беременны земным шаром. И баюкают шарик земной...
       
       Я ни к кому не испытываю ненависти, но ненависть окрашивает в черный цвет мою кровь и жжет мне кожу, не задубевшую за долгие годы. Укротить - может быть, с помощью нежности или старой логики - свою неприглядную печаль, как сдержать мучительный вопль?
       Я хотел полюбить землю и небо, их подвиги и дерзания, но не нашел ничего, что не напоминало бы мне о смерти: цветы, светила, лица - символы увядания, потенциальные надгробия всевозможных могил! Все, что создано в жизни, все, что придает ей благородство, устремляется либо к мрачному откровению, либо к какому-нибудь невразумительному концу.
       Какой это сильный стимулятор - смерть, превратившаяся в наваждение! Ведь смерть, перед тем как раздавить, обогащает нас; от соприкосновения с ней мы испытываем прилив сил, и лишь потом она принимается разрушать нас.
       Слишком очевидная и непреложная, она напоминает болезнь, чья неотвратимая механистичность парадоксальным образом успокаивает и больного, и врача: протекающая по всем правилам агония, агония аккуратная, как контракт с обговоренными условиями, агония без неожиданностей и щемящей боли...
       Предаваться меланхолии, а на поверку - жалеть себя, - это слабость и только. Скорее всего, физиологически обусловленная. И быть может даже тем, что тело заражено паразитами ((видел недавно по ТВ: заражённые рыбки сами поддаются птицам (суицидальные тенденции!)), так как паразитам внутри их для размножения нужно попасть в тело птицы). Похоже, что всякое изменение сознания служит каким-то целям.
       Так же как психология знает самоубийц, которые являются убийцами кого-то другого в собственном обличье, существуют и убийцы, которые, по существу, оказываются самоубийцами, уничтожая в другом самого себя.
       Как известно, это отчётливо можно наблюдать на примере людей, которые, скажем, не могут уснуть, не выполнив определённый ритуал, к примеру, не взбив и не разгладив подушку; ещё в большей степени это характерно для насилия, которым якобы в целях как можно более разумно упорядоченной жизни проникнуто поведение разного рода педантов, садистов и скупцов.
       Ученый отмечает, что из-за ошибочного подхода к воспитанию мужчины приучаются терпеть физическую либо душевную боль без слёз и в итоге расплачиваются за это язвой желудка и колитом, - по мнению Фрея, - типичными недугами подавляемой печали. В таких случаях специалисты рекомендуют вернуться и, пройдя всё заново, изжить. Другие же как-то умудряются обойтись без - и неплохо выходит. Кто они - талантливые аскеты или просто стесняются? Возвращаясь к безысходности, к бедности впечатлений: помогите собрату, возьмите в компанию, покажите, как думать обо всём остальном, так же учащая дыхание...
       Акцентирование понятия бренности существования свидетельствуют о болезненной фиксации внимания на мрачной теме, что часто интерпретируется как выражение психопатологии. Наличествует ситуация глубочайшего жизненного спада или мировоззренческого кризиса, болезненно-бредовом состоянии, после алкогольной депрессии, долгом вынужденном одиночестве и пр., и действительно, отталкивается от наиболее типичных форм радикального разочарования.
       Речь идет об инициации смертью, переживании сходной гаммы ощущений не самой смерти, а скорее ее игрового муляжа, но от этого не менее тягостного и удручающего. Будучи беспричинным недугом, унынием в чистом виде... Он полюбил не саму смерть, а сознание, мысль о смерти.
       Часто можно услышать, как под астенией понимают болезнь. На самом же деле астения - это не болезнь, а, скорее, состояние души и тела. Вот лишь некоторые признаки этого состояния: слабость в теле, невозможность сконцентрироваться на проблемах, повышенная утомляемость, раздражительность, бессонница, плохой сон, страхи и т.п. Астения может сопровождать любое заболевание и проявляться и в его начале, и в конце. Может появиться астения и при ОРВИ, и при гриппе, а может и просто из-за сильной, особенно постоянной, усталости. Лечение же астении на первый взгляд простое: побольше положительных эмоций и поменьше отрицательных. Увы, многие из нас всё-таки больше сконцентрированы на отрицательных эмоциях.
       Положительные: радость, восторг, восхищение, отрада, ликование, торжество, веселье, блаженство, упоение, эйфория, энтузиазм, подъем, приподнятость, счастье, довольство, удовлетворение, удовольствие, услада, утеха, наслаждение, оживление, задор, жизнерадостность. Отрицательные: грусть, печаль, горесть, скорбь, тоска, кручина, отчаяние, сокрушение, уныние, меланхолия, хандра, ипохондрия, депрессия, сплин, огорчение, расстройство, подавленность, угнетенность, угрюмость, понурость, хмурость, насупленность, мрачность, сумрачность, горе, раздражение, безрадостность, безнадежность, беспросветность, недовольство, досада, горечь, боль, страдание, терзание, мука, мучение, маета.
       Характерно, что грань жизни и смерти по собственной воле переходят чаще незаурядные, акцентуированные личности - люди, в принципе, психически здоровые, но, что называется,  "со странностями", то есть "склонные к аффектной неустойчивости и истероидному поведению".
       Депрессия (от которой в свое время лечили пиявками и холодной водой) - это истощение жизненной силы, то есть осознанное или неосознанное желание умереть, основные симптомы которого были хорошо изучены: чувство вины, ипохондрия, мучительная бессонница и в еще большей степени страх перед бессонницей, боязнь потерять контроль над собой, кошмарные сны о катастрофах, падениях с высоты и пр. Однако при досконально изученной симптоматике этого состояния происхождение его трактуется по-разному. Когда человеческой психикой еще не занималось столько научных дисциплин, говорили о несчастной любви, стыде, угрызениях совести или пресыщенности. Современная социология ищет корни депрессии в социально-психологической дезадаптации личности, которая обычно происходит вследствие утраты человеком привычной ролевой функции - в семье или иных структурах общества. С точки зрения психобиологии депрессия - это неврофизиологическая дисфункция, определяемая либо наследственностью, либо гормональным дисбалансом, либо иными подобными факторами. Наконец, более "лестное для нас объяснение" дает экзистенциализм: "виноваты не гены и не гормоны, а этический нигилизм и утрата смысла жизни".
       Существуют, готов это допустить, клинические формы депрессии, иногда поддающиеся лечению теми или иными препаратами; та меланхолия, однако, что лежит в основе самого необузданного веселья и сопровождает нас повсюду, не оставляет нас в покое ни на одно мгновение. И нет ничего, что могло бы помочь избавиться от этого летального и вездесущего сражения с самим собой.
       Бессонница, похоже, щадит животных. Если насильственно лишать животных сна на протяжении нескольких недель, в их природе и поведении происходят радикальные перемены. Они начинают испытывать незнакомые им прежде чувства, специфичные, казалось бы, только для человека.
       Лечение психических заболеваний проводятся электрошоком, психофармакологическими средствами, вербальной психотерапией (метод свободных ассоциаций, беседа, разрушение стереотипов).
       Что касается его, то он просто-напросто был шизофреником. Причём из-за навязчивого невроза даже лёг в психиатрическую лечебницу для того, чтобы пройти курс лечения у выдающегося психиатра NN., но, в конце концов, всё равно покончил с собой. Так сказать, заключение врача здесь так же несостоятельно, как и буйство пациента.
       Но что же это за ставка, последнее слово в которой принадлежит психиатру!
       Права - это всегда права гражданина. Человек прав не имеет. У судьбы не требуют прав. Абсурд начинается там, где гражданские привилегии переносят на духовную сферу.
       В бытии, где гармония не задана, но дана, где она положена не как идеальное, но как эйдетическое, - смерть всякого "этого" неизбежна, она требуется эстетикой наличного чина. Человек, для которого отход необходим, может отнести себя к этому необходимому только одним способом - пожелать его. Беспокоиться об упразднении смерти нет оснований. Роковая неизбежность гибели, принятая как "торжественно-героическая обречённость", как "желанная неотвратимость", превращается в любовь к року, в любовь к природной деструктивности, подавляющей и разрушающей частное. "Я хочу всё больше учиться смотреть на необходимое в вещах, как на прекрасное, - говорит Ницше. - Amor fati: пусть это будет отныне моей любовью!". Эта болезненная "любовь" свидетельствует о безысходности монистически устроенного бытия, в котором тоска по иному может реализовать себя только таким рабским образом: "пойти самому навстречу судьбе, рьяно и исступлённо любя и благословляя самый губящий закон. Элемент извращённой, мазохистской сласти погибели при этом очевиден, ибо для человека любовь к судьбе есть в конечном счёте любовь к собственной смерти. Amor fati - это влечение к ненавистному, сладострастное подчинение силе; это "подлый страх, не позволяющий себе даже спросить: точно ли неизбежно это рабство разумного у неразумного, не суеверие ли и эта любовь к тому, что должно быть ненавистным, то есть к рабству?". И чем судьба неумолимее, тем она восхитительнее.
       Наоборот: для того, кто 'открыт' другому (другим) в своем самом сокровенном, кто не мыслит себя без другого, кто еще с раннего детства привык мыслить себя 'вместе' с другими, бессознательно принимая таким образом бытие не как свою 'личную собственность', но как нечто, дарованное людям всем вместе, кто, следовательно, действительно любит других - в истинно нравственном смысле, для того смерть перестает быть чем-то абсолютно непереносимым, поражающим его неизлечимой болезнью. Постигнув через эту любовь смысл жизни, он верно постигает и смысл смерти - и чем глубже он постигает этот смысл, тем меньше трепещет перед нею. Смерть - как высоко, чрезвычайно уплотнённое бытие. Перестаёшь стыдиться желания умереть. И перестает мучить своей бессмысленностью.
       Внутренне постигнув, что жизнь есть нечто неизмеримо более широкое и глубокое, чем то, что он пере-живает, про-живает, из-живает в качестве таковой, любящий человек всем своим существом чувствует: она не кончается с его собственной кончиной. Те, кого он любит, остаются жить, а в них - и он сам; и чем больше тех, кого он действительно любит, тем больше его - общей с ними - жизни остается и после его смерти.
       Я воевал. Одно бросил, другого не подобрал... Свободен лишь тот, кто утратил всё, ради чего стоит жить. И единственное, что остаётся, - это крупица мужества, пусть даже наделили меня эгоизмом кошки, которая хочет только одного - жить. Сожалений не остаётся. Последние надежды только мешают. Много грехов, но злобы нет. Тут бы мне и разочароваться - да ведь очарован и не был. Мне все едино. И так и этак я был невоплощенным. Бессмысленно продолжать борьбу, если наступило время уходить... В конечном счете это никого не касается. В конце концов всё это происходит в моей голове. Однако, триумф уже близок. Тайна состоит в том, чтобы уметь становиться кем-то другим. Одинокий, как лётчик, пилотирующий сновидение, в котором одни голые вязы и ты, похожая на неопределённое чувство перед уходом из дома, в котором уже нечего объяснять, кроме тоски... О чём в последний миг подумаешь, тем и станешь после. Потом с каждым годом начнёшь становится всё беспредметней.
       Шестой падеж (о чём? о ком?) Ни в одном падеже языка на котором хочется говорить по утрам, кто-то всё время плачет, никак не может успокоиться. Рвётся что-то и не разрывается. Где зима ещё где комната, глупая любовь под зиму, дрянное лесное сердце, сигарета последыш ночи, все люди заодно один и один Бог завтра и всегда за всех... Не беда, если твой питомец никогда не слышал о творительном падеже... Опять, что-то просится пожить.
       Её спальня: между подушек - кукла. Ей всё казалось, что надо остаться одной, чтобы серьёзно подумать. Крупные слёзы дрожат, но она и не думает ненавидеть; смуглое лицо с тёмными, мечтательными глазами, кукла, выброшенная из окна кареты. Странноватый парень, мой тихотерапевт. Особо опасна особь. Тактика неблагодарных. Им много не надо. Им надо немного. Чуть-чуть подвинься: всегда не хватает места. (Везде все заняты места, везде все наняты сердца.)
       Душа твоя как мышь, не верит в чепуху. Напрасно вы не выключили свет. Знакомцы ваших тайн не берегут. Рассказать историю не по её, а по своим правилам. Разговор в разговоре. Куда я денусь. Понимаю, что можно любить сильней, безупречней.
       А если это враг? Следовательно, с ним предстоит долгая война. Враг циничен так же, как хитёр. Поверженного врага подними и облобызай. Целуй врага, пока он не исчезнет. Кто бы ни был виновен, если долго сидеть на берегу реки, можно увидеть, как мимо проплывает труп твоего врага.
       Только проигрыш заставляет тебя остановиться, и задуматься, и вглядеться, только проигрыш оттачивает чувственность и углубляет видение, и делает более обостренной интуицию. Что может хотеть победитель, когда захватывает город, кроме разрушения, кроме чужого добра и женщин? А вот побежденный, который отступил и оставил в городе жену, детей и дом, он начинает страдать, желать и надеяться, и ему открывается про этот мир что-то новое, о чем он раньше не догадывался, когда сам входил в чужие города. И это странно, но поражения, если все же от них удается оправиться, в результате поднимают выше, чем победы, и только через поражение можно, как ни парадоксально, прийти по-настоящему к большой победе и оценить ее вкус.
       Разумеется, случай пустой. Преодолеть канитель. Всё равно вид реальности вымышлен и неприятен. Слова какие-то - булавка нацарапает. Однако, кто бы не пришёл сюда первым... Вот только рассказывать об этом мне не надо. А может, каждый из нас едет туда, куда сам хочет? Тогда встреча с тоской уже не будет... Убавь ещё немного. Ссудить, не выслушав. Преувеличен наш внутренний мир. Глубоких следов не оставляет. Тусклый взгляд из себя прочней... - шепчу автоматически и как нельзя безбрежней. Оттого мы и счастливы, что мы ничтожны. Повернись к стене и промолви: "Я сплю, я сплю". "Изобрази" - кто-то шепчет на ухо. - "Изобрази". "Никто там не живёт и дверь не отворяет, там только мыши трут ладонями муку".
       Вот ты послушай только, какая я подчас бываю умница, какие блестящие мысли приходят иногда мне в голову, - продолжала она весело. И вдруг расплакалась. Ах, что за прелесть: какие чудесные штуки мы накупили в это серое и нахмуренное утро, но если тебя нету на этом свете, значит - всё напрасно. Цвет неба - синий. По крайней мере на мгновение. О предивном их житии... Бывало, я, угрюмый и злорадный... куковал в этих домах. Умейте себя поставить так, чтобы вас искали. И я прихожу в себя. С этого время, место где вы находитесь становится враждебным и пустым. Глуповатый и назойливый дождик. Дни на одно лицо. Торгуешь погасшей улыбкой. Всё зарастает людьми, парикмахера богатеют. Мысль о тебе удаляется, как разжалованная прислуга. Да, много людей ходят. Кружатся.
       Молодая зверушка, лёгкость прикосновения, губы понапрасну добры. Что-то явно эротическое в скольжении руки по гладкой коже того, кого любишь.
       Жизнь там необычна была. Среди булыжников росла трава. Основная мелкая ячейка времени и вся сеть, умершие давно события. Человек размышляет о собственной жизни. Ночь, безусловно, громоздка. Два заурядных тела. Окрепшая печаль. Что ты любишь на свете сильней всего? Промолчишь поневоле.
       Узкие бедра юных дев, удобные, как изложье винтовки. Нежно-розовый сосок, храбро торчащий к небу - постой, оно загрунтует еще бледный зефир подмышек, зажарит выгнутую спинку. Вот отчего украшают себя металлом, камнями - голые руки животны.
       Чей-то слабый взгляд издалека, так обойдётся время и с тобой, взгляни на шевелящиеся рты, не будет тебе житья от дураков и всё труднее различать их лица, тоска ложится поперёк лица (тоска) то тише, то быстрей как десять лет вперёд или назад. А что бы ты здесь выбрал для себя?
       Одинокость выдавать за свободу. Помнить и любить свои несовершенные дела. Пустеть домам, и улицам пустеть. И вновь ничего не происходит, и заболевших навещает смерть.
       Самое главное - нарастающей цепью мыслей превзойти непрерывность ракушек. Мечтой - звезду, восходящую в небе. А грустью - одиночество камня на дне бесконечно глубокого моря...
       И больше никаких данных. Одна во множестве! Одна во множестве! Тише, тише, тише. Подвинься ближе. Смотри в глаза. Я всегда была мудрым существом, что тебе будет радостью взглянуть на тихую пляску мою. А было странное время... Одна во множестве! Одна во множестве! Душа на месте, душа на месте... И больше никаких данных.
       Да, с каждым днём нам всё сложнее сказать, почему мы живём, чего мы ждём и зачем всё это нужно.
       Читать почти перестал - сосредоточиться становилось всё труднее и труднее. Я уже не способен припомнить, когда и где произошло событие. То или иное. Я не понимаю что происходит. Но тренье глаз о тела себе подобных... Мозговая шарманка. Бледные дела.
       Ещё мои умные спутники, прочие образы друзей и гостеприимцев всей земли, которых невозможно обмануть и не надо обманывать.
       Что ещё? Хочется жить, переходить улицу в неустановленном месте. Ждать трамвай, где никому нет ни до кого никакого дела. Люблю судьбу... короткую. Чтобы она взяла мою голову, крепко прижала между грудью и подмышкой и промурчала: "Веди себя прилично". К чему перечислять?
       И тогда нельзя будет подобрать камешки, почесать ладошку... Мягких ладоней вещей рукопожатий жаль. Усики котят. Семечки от арбуза. Ещё шорох щетины под пальцами на щеке, вафельное полотенце, подушечки для швейных иголок; длинный снег, горячие пирожки, когда голоден и замёрз; ходить по магазину детских игрушек, вертеть глобус; чугунная скамеечка, смотреть как опадают, кружась, листья с деревьев и думать, что всё пройдёт... всё будет в прошлом... и вернётся в снах. Добрая мороженщица жарким днём. Шмель, тонущий в реке. Жалковатенько. А "ночь" обещает быть такой длинной. Да, похоже на то... Жалко.
       
       "Пустынею и кабаком была моя жизнь, и был я одинок, и в самом себе не имел я друга. Были дни, светлые и пустые, как чужой праздник, и были ночи, тёмные, жуткие, и по ночам я думал о жизни и смерти, и боялся, и не знал, чего больше хотел - жизни или смерти. Безгранично велик был мир, и я был один - больное тоскующее сердце, мутящийся ум и злая, бессильная воля. И приходили ко мне призраки. Бесшумно вползала и уползала чёрная змея, среди белых стен качала головой и дразнила жалом; нелепые, чудовищные рожи, страшные и смешные, склонялись над моим изголовьем, беззвучно смеялись чему-то и тянулись ко мне губами, большими, красными, как кровь. А людей не было; они спали и не приходили, и тёмная ночь неподвижно стояла надо мною. И я сжимался от ужаса жизни, одинокий среди ночи и людей, и в самом себе не имея друга. Я всегда любил солнце, но свет его страшен для одиноких, как свет фонаря над бездною. Чем ярче фонарь, тем глубже пропасть. И не давало оно мне радости - это любимое мною и беспощадное солнце. И я знаю, знаю всем дрожащим от воспоминаний телом... Бессилен и нищ мой язык. Я знаю много слов, какими говорят о горе, страхе и одиночестве, но ещё не научился я говорить языком великой любви и великого счастья. Ничтожны и жалки все в мире слова перед тем неизмеримо великим, радостным и человеческим, что разбудила в моем сердце твоя чистая любовь, жалеющий и любящий голос из иного светлого мира, куда вечно стремилась его душа, - и разве он погибает теперь? Разве не распахнуты настежь двери его темницы, где томилось его сердце, истерзанное и поруганное, опозоренное людьми и им самим? Разве не друг я теперь самому себе? Разве я одинок? И разве не радостью светит теперь для меня то солнце, которое раньше только жгло меня?
       Жемчужинка моя. Ты часто видела мои слезы, и что могут прибавить к ним бедные и мёртвые слова? Ты одна из всех людей знаешь моё сердце, ты одна заглянула в глубину его - и когда люди сомневались и сомневался я сам, ты поверила в меня. Чистая помыслами, ясная неиспорченной душой, ты жизнь и веру вдохнула в меня, моя стыдливая, гордая девочка, и нет у меня горя, когда твоя милая рука касается моей глупой головы фантазера. Жизнь впереди, и жизнь страшная и непонятная вещь. Быть может, её неумолимая и грозная сила раздавит нас и наше счастье - но, и умирая, я скажу одно: я видел счастье, я видел человека, я жил!
       Сегодня день твоего рождения - и я дарю тебе единственное моё богатство - эти строки. Прими их со всем моим страданием и тоскою, что заключены в них, прими мою душу. Без тебя не было бы... Ты замечательная женщина. И во всём права.
       Плечи и горло закутай, любимая. Запахом, вкусом, улыбкой моей заслонись ты от ветра. Тонкие пальцы согрей в жесте прощенья. В голосе, в ритме, в моём к тебе отношении найдешь ты защиту. Твой навсегда. Вспоминай обо мне только когда будешь счастлива. Ну, а теперь прощай довеку! Не дай затоптать себя. Слова мои о тебе да будут нетленны.
       Всё происходит словно на старенькой киноленте, где-то начала прошлого столетья. Может быть, дело в том, - это ведь я, а не Чарли с побелевшим лицом улыбаюсь, пока в глуповатом финале любимый мне говорит прощальное строгое слово.
       Есть Чжуан-Цзы, которому снится, что он бабочка. Есть бабочка, которой снится, что она Чжуан-Цзы. И есть третья точка зрения, где уже безразлично кто есть кто, и кто кому снится.
       Дитя хоронило мёртвую бабочку, перочинным ножиком роя могилку и устанавливая холмик ладонями, и плакало, и горячие слёзы капали на бабочку. Говорю, последняя не могла не воскреснуть. И воскресла! Вскричало обрадованное дитя и выронило перочинный ножик из рук.
       Бабочка сердца только по воле летать только хотела а воля летает сама если не связан ничем отчего полетишь? только не надо не бойся столько причин голубых смейся летай хватит на всех пустоты золотой короны открытой... Бабочка сердца бабочка сердца ты зеркало или смычок если знаешь скажи? Тонкие крылья парили светали глаза если знаешь скажи? кто гуляет в пространстве там проталина звука цветет если знаешь скажи? если бабочка спит кто звучит кто услышит? Кто устал становится деревом вдруг деревом вдруг медленно корни текут тихо неслышно ветви травы текут море горы текут всё течет хочет обратно. Если знаешь скажи где живет становленье? И касание нам для чего? Если бабочка спит кто звучит кто услышит?..
       Бабочку не целуют и не ведут охоту. Даже нежные сети смажут её пыльцу - бабочка улетает, страсти гася широты, слабою светотенью проведя по лицу. Жизнь за ней не успеет, смерть за ней побоится, - бабочка улетает, бабочке всё равно: Папоротник безумный будет о ней молиться и заламывать руки, словно в немом кино. Бабочку не целуют и не ведут охоту - вчуже земная близость ей, что всегда вдали. Бабочка улетает заиндевевшей нотой, татуировкой боли на запястьях любви...
       Верю, ветер любит не о чем грустить неучем. Ветер, ну? Воздух - когда не ветер - банален. Мотыльки - жизнь вибраций. Оттого родственны огню. И торжественный кислород. Забудем.
       Скользить по: Быть безымянной: Чистой: Светлой: Самое главное - быть безымянной: Снять все маски, истечь слезами: Распластаться под криками чаек: Глубоко под землю зарыть свою страшную боль: Отнести за высокие горы, за дикие леса: Утопить в море Синем. Сером. Красном. Черном: каком угодно! Затонуть кораблём на дно, лежать не шевелясь. Обучиться языку дельфинов. Поумнеть капельку. Не прочитать ни строчки, не сказать ни слова, не сесть ни в один поезд. Не помечтать ни об одной иллюзии. Не поверить ни в одну идиллию. Загрустить - догруститься до чёртиков, до русалок, до леших с ведьмами! - и встать, и пойти. И богу помолиться. Зардеться. Заалеть. Очиститься. Сделать промывание желудка. Выпить активированного угля. Не думать об истине и проч. Почитывать на пляже Сартрушку, шокируя приматов. Не летать самолетами 'Аэрофлота'. Улыбаться!
       Умиро-творе-на... Однажды, в космически чёрный декабрьский вечер. Комната с мягкими стенами, тихая, как дыхание; в кресле сидишь как в раю. Как хорошо, что ты пришёл.
       Тем временем опускался вечер. И стал... Был он красив как только он может быть. Он часто приходил ко мне... Мы много разговаривали... У нас было много общего. Из всех, кого я знала тогда, он один был для меня по-настоящему близким человеком. Он был настоящим... Понимаешь? Настоящим. Он долго сидел у меня в комнате. С ним так хорошо. Просто сел рядом в кресле и молчал. А потом взял меня за руку и долго пальцы перебирал. Я очень его люблю. Наверное, он знает.
       Просто так. Потому что темнеет. Порядочный человек всегда становится меланхоличным, когда наступает вечер. Других особых причин не требуется. Грустно умирают синеватые сумерки.
       Что во мне вызывает умиротворение? - задумчиво переспросила она. - Что? Сейчас подумаю... Ага, вот: снег, толстая кошка у огня, тюль на окнах, - медленно перечисляла она, - чужой сон, костёр в лесу, лицо, когда его над водой склоняют, теплый полдень, знаешь, бывает такой, когда всё вокруг будто застывает. Что ещё? Старческие руки на спицах вяжут, цепочка огней вдоль моста, молитва, горячий чай в холод, запахи луговых трав, гитара, библиотека, отдых после долгой дороги, морозные узоры, хорошие слова, - тут она улыбнулась, - "поющие" стихи, смерть, нагретый солнцем песок, бледное лицо, ребёнок, когда читает, блики на воде, вечность... И горящий камин, - помолчав, закончила она.
       Настали длинные, вяло тянущиеся, тоскливые осенние вечера. Дождь лил несколько дней подряд, унылый, тоскливый, упорный, как навязчивая идея. Деревья стояли понуро, роняя на землю пожелтевшие листья. Всё чаще шагал он из угла в угол, стоял подолгу у окна, насупившись глядел в окно и барабанил пальцами по стеклу. Вот смотрит, как медленно падают листья, и видит в этом только одно - скоро зима. (Куда ты пойдёшь, если выпадет снег?)
       Потом, растягивая недели и месяцы, поползла зима. Окрестность из окна тихо цепенеет. Дождь, тусклый взгляд за стекло капризной тропою из липких нитей вяжет свитер/вуаль бесконечной дали воспоминаний, прожитых дней.
       Как если бы я на секунду встал со стула, посмотрел в окно, потом повернулся, снова захотел сесть на своё место, а там всё ещё сижу я. Где-то ворчал гром.
       Осенняя ночь, бьются оземь напрасно твои голубые дожди. Я уснул. Скоро придёт зима и тенью под ноги ляжет. Я спокоен... Память о лете в сердце слабеет. Что это? Тьма? Может быть... За ночь прийти успеет зима.
       Выбегают мыши и всей оравой отгрызают от лакомого куска памяти, что твой сыр дырявой.
       Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это - города, человеков... Стану спать не раздевшись или читать с любого места чужую книгу, покамест остатки года, как собака, сбежавшая от слепого, переходят в положенном месте асфальт.
       Лицо, хорошо готовое ко всему, интересуется вашей жизнью, хотя знает, что вы больны; стремится описать вам как симптомы, так и саму болезнь. Ибо они всего лишь различные диалекты, на которых можно говорить об одном и том же предмете, который есть любовь, сколь бы ни был суров чей-то приговор. Болезням бесполезно сообщать, как они называются. У приговорённых людей стесняются спрашивать, за что их приговорили.
       Холода здесь еще те. Прямо уши отваливаются. И если пьяный уснет на улице, то навсегда. Вокруг меня - зима, замерзаю и коченею. Железным стало моё небо, каменным стал я сам. Холодно, боже, как холодно. Полна зелёных синих звёзд над нами ночь высокая; зима, зима - на сотни вёрст, железная жестокая была, затяжная, рыбы спали... Не дай бог умереть, когда зима очиняет карандаш темноты всё вокруг усеяно белыми стружками. Белый - цвет угнетённой невинности. По мере змеенья зимы меняться оттенкам её слюдяных чешуйчатых крыльев.
       В сумраке комнаты все вещи как будто задумались. О вещах мы говорим с детства. Опять неизвестно откуда берущийся шёпот. После стольких зим уже безразлично, что или кто стоит у окна за шторой. Скрип снега под каменными колёсами зимы выдвигается в сон параллельно деревянному декабрю.
       Бывают дни, которые только и запоминаешь в череде месяцев, не стоивших, пожалуй, того, чтобы жить. Следить, как постепенно потухают мерцания серого зимнего дня. Вся жизнь как сон идёт. Куда деваются ночи, которые мы спали? Вспомнить каждую и оставить зарубки на внутренней стороне бёдер. Иначе "кто" это запомнит?
       Как получилось так, что мы умерли раньше всех остальных безвкусных, пресных, получилось, что нет руки на засохшем члене, почему никто не подрочит почему никто не приехал и не остался, здесь достаточно холодно, в общем, холодно очень.
       Короста губ дыхание пар оттепель зима хвастается солнечным днём хлопья снега утром овсянка хлопья сладкое чувство тоски хлопья в комья подкатить да я могу говорить зима и что там ещё собственно что-то вспомнить губы сухие тёплые речь как возможность как знак зима и выйти наружу узнать значение знака приметы перемен первая встреча вторая возвращение вечер зима ничего более ни боли ни боже мой короста губ короста снега не до смеха казалось бы зима что тут ещё говорить.
       Однако тот, кто покинут в любви, фактически - знак чего-то иного, того, что продолжает себя, чего-то, что дотошно измерено: запоздалая нежность вещей, память подробностей, столь же живая, как если бы оцепенели они. Действительно, смогут всё сделать, хотя в обстоятельных сновиденьях сквозь прозрачный кирпич совсем они не видны.
       По замашкам улитки зимы замухрышки я игру в кошки-мышки пойму. И ты опять приляжешь на кровать. Что далее. А далее - зима. Пока пишу, остывшие дома... Неуёмность иная но та же неуёмность все та же, однако иная, но по сути таинственной - та же она.
       Я, наверное, не прав, я ошибся, я ослеп, я лишился ума. Белой женщиной мёртвой из гипса нас с тобой обнимает Зима. Пустой взгляд в пустоту сквозь двойные рамы окна настраивает на мирный зимний лад. И снег - мне друг. Только огонь понимает зиму. Страх зимы - это страх лишь огня, ибо зиму он распускает по прядям и то время, когда будет сообщение скомкано он ощущает с неукоснительной точностью.
       Кондуктор конечно приложит два пальца под крышку дома в котором живёт луковая игра в прятки и загадки. Два шахматных короля делят поля для выигрыша, надежду для. Скажи: всё могут короли. Поставь на стол в стакан букетик зла, найди в толпе фигурку Короля. Забытых королей на свете тьма, сейчас сентябрь, потом придёт зима. Неслыханно безмолвствует зима, от жизни и от смерти без ума. Всего лишь жизнь... так легко проходит меж нас. Уже сентябрь, и новая зима ещё не одного сведёт с ума.
       На домы высевает снег своё фигурное, незлое зерно, а мягкий человек твердеет, устремляя бег туда, где тверже будет втрое. Вокруг: огромная зима лежит как рукопись, но читка ей не грозит, т.к. она задумана похожей на изнанку собственного свитка.
       Зачем зима зачем печаль упали снегом на дома, и я один, и ты одна... Под абажуром табурет, на табурете - кот учёный благословляет лапкой сонной наш полуночный тет-а-тет. Бай-бай. Наверное, пора. Бай-бай - оно всегда не поздно. Всё так же за окном морозно, всё так же злобствует зима. "Ну, прощай до зимы, только не той, и не другой и не ещё - после другой". Господи, я и не знал, до чего она некрасива... Ты послушай, зима, этот медленный ритм, уходить - это вовсе не больно. Письма зимы превращаются в мокроту, что прощается за одиночество и всё остальное. В эту зиму с ума я опять не сошёл, а она глядь и кончилась. Не ниже поминания зла превращенье бумаги в козла отпущенья обид. Извини же за возвышенный слог, но что ни говори, не кончается время тревог, не кончаются зимы. Ведьмы ждут. Ждёт характерный суд. И обнуление так чисто обнаружилось, мой друг...
       Мой мальчик шаловливый и мятежный, твои таинственные нити люблю ловить рукою нежной, ковры обманчивых событий. Что скажешь ты?
       Но передо мной выбор, который, конечно, не выбор. Всё равно всё произойдёт. Но я буду стараться и терпеть до конца. Как же я устала, мой дорогой мальчик. Ты в начале пути, мы в конце - и единственное что я могу тебе сказать - всё правильно, что бы с тобой не произошло. Всё правильно.
       Так вот, сейчас я сижу в кухне, кругом тишина и покой, и все это напоминает мне сон, который снится мне снова и снова (знаю, ты терпеть не можешь, когда тебе рассказывают чужие сны, но ты потерпи, дружочек, ладно?)
       Так, кажется, недавно мы были вместе, пили чай... Ты был так молод! зачем я отпустила тебя, ведь я лучше тебя тебя знала, на много чаепитий вперёд, мой мальчик. Впрочем, мог ли ты остаться? Я знаю, где ты теперь. Сейчас снова ночь, не та, но подобная той. Я слежу твой путь по вращенью чаинок в воде. Скоро мы встретимся снова. Знаешь, недопитый чай в твоей чашке так и не заплесневел. Ночь, недолгое, но необходимое отсутствие. Предметов, по крайней мере, на тебя похожих на ощупь, в мире, что называется, кот наплакал. Что вспоминать, как быть? На этом свете грустно и пресно без тебя - всё - не очень... Возвращайся, я заварю чаю.
       Вот придём и разогреем чаю, ляжем спать. Ангел мой, я и сейчас не знаю, что сказать. Погоди, наступит год богатый, схлынет бред. Завернись тогда в густой, мохнатый старый плед. Прислонись последний раз щекою навсегда. Я хотел бы умереть с тобою? Нет и да.
       Напиши мне, когда закончится жизнь и писк будильника напомнит тебе о том, что некуда больше спешить, напиши мне, когда слова перестанут быть словами; напиши мне, и пусть отсутствие адреса будет гарантией искреннего ответа, напиши.
       Справедливости ради надо отметить, что тон этих писем можно объяснить их адресатами. Но в них не чувствуется никакой натуги и фальши.
       Она открыла бы ему всё своё маленькое, но уже изболевшееся сердце, в котором то пели маленькие, весёлые птички, то каркали чёрные вороны, как писала она в своём дневнике. И дневник бы свой она отдала ему, - а в дневнике на каждой странице рассказывается о том, какая она никому не нужная и несчастная.
       Понимаешь, - говорит она внезапно, - я такая, какая есть, никому не нужна. Главное, я не нужна самой себе... (Иногда и княжна никому не нужна.) Я вся как будто на другом языке.
       Одиночество в квадрате окна, одиночество в кубе комнаты, когда хочешь остаться одна и серьёзно обдумать, какого ты хрена моржового к этой местности взглядом прикована... Тут мне внутренний голос возьми и скажи: "Как хрупки отношений паутинки-мостки и морщинки фальшивых улыбок - знак невозможности. Тщетны, как он и предупреждал, все усилья. Паралич мечты обнажает наши надежды... а потом смотри, как золотое слово "невозможно" и серебряное "никогда". Сам с собою мозг играет в одни и те же шашки. Ход событий не нуждается в оправданье. Очень много обязательств перед близкими. Их лучше не выполнять, держать себя надменно. Маленький романс, простая песенка, петая столь многими и ране..."
       Ещё увидишь: лампы свет прикроет газетой, и такая грусть настанет, как будто ты раздумываешь - стоит или не стоит жить, - не слишком тянет. Я там тебя люблю и бесконечней не знаю ничего, не знаю чище, прекраснее, печальней, человечней той нерешительности и свободы нищей. И не могу сказать, что не могу жить без тебя - поскольку я живу. Как видно из письма - существую. Существование - длинное слово, а означает мало. Но какое странное всё-таки это слово! Оно похоже на звук выроненной из рук пустоты: Пустоту стараются заполнить чем попало. Жизнь продолжается, даже когда её, в сущности, нет.
       Здесь все заняты тем, что уходят, безусловно, не просто делая вид! По крайней мере, вы вспомните, что я подчинилась вам. Я ухожу. Как это жестокое слово ужасно, когда любишь!
       Прощание - поистине навязчивая идея этой трагедии окончательности, где каждое слово - знак конца, где всё, что говорится и делается, говорится и делается в последний раз; где всё, что происходит, происходит, как в конце берущего за душу фильма. Трагическое опьянение последнего раза отвечает странности первого.
       Навсегда уходящая от него жизнь кажется ему иллюзией и сном, таким же печальным, как прошлогодний календарь, напоминающий о прежних заботах, былой суете и давно позабытых встречах.
       Почему такое незначительное и безобидное изменение, как перемена цвета, приобретает вдруг столь важное значение? Дает о себе знать горькая ирония, свойственная сознанию собственного старения: появление седины вызывает целую серию ассоциаций, предчувствий и тревог; серебряная нить на виске оказывается предзнаменованием нашей судьбы, квинтэссенцией и в некотором роде символом человеческого существования. Стоит только пойти до конца в расшифровке этого знака, и в основе его обнаружится смерть! Так, разглядывая себя в зеркало, красавица вдруг замечает маленькую, но многозначительную морщинку: в одно прекрасное утро зеркало заставляет легкомысленную женщину принять горькую истину о своем возрасте и вообще взглянуть на свое существование всерьез. И она сразу все понимает... Всем известно, о чем думают увядающие красавицы, которые внимательно рассматривают себя в зеркале: их размышления относятся к смерти, хотя они и не решаются произнести это слово. Все прекрасно знают, на что намекает морщинка. Немой язык морщин, увы, универсален, и понять его несложно...
       И только авантюра смерти есть авантюра совершенно открытая, так что рождающееся при расставании в нашей душе "прощай" соответствует почти невыносимой для нас мысли. Мы можем вынести ее только при одном условии: если не будем в нее углубляться и особенно отдавать себе в ней полный отчет. Теперь можно понять, почему Прощание является столь популярной элегической и лирической темой. Ведь Прощание - это намек на смерть, и мельчайшие смерти разлук образуют собой эллипс великого расставания смерти. Прощание наполняет страстью человеческие отношения и придает им высокое романтическое и трагическое напряжение, поскольку если отсутствие, следующее за расставанием, можно назвать трагедией, то расставание, представляющее собою прелюдию отсутствия, есть просто трагическое - трагическое этой трагедии.
       
       Деньги таяли, подражая прохладным снежинкам, присевшим - упокой их души! - на горячие ладони... Гонит прах кружится песчинками ни чего не видят они всё теряется всё бессмыслица что с них спрашивать отпусти.
       Фу, чёрт... - он выдохнул и сел на пол. - Мне нужно, мне нужно срочно на что-то решиться: Сейчас или никогда уже, - он закусил губу и собачьими глазами посмотрел на неё.
       Тому, что мешает внутри необходимо дать выход. И не важно, в каком виде будет выходить боль. Все люди произошли от боли. В любом случае, расплата страшна.
       Появившись, я лишь слегка наклонил её интерес в свою сторону, и капля, давно готовая сорваться, скатилась в подставленную ладонь...
       Теперь конец написан, уже ничего нельзя изменить, - принесут всё, что заказано. А они - пусть идут... Чтобы прошлое закончилось, нужно его ограничить. В конце концов, убийство есть убийство. Те, кто не умирают, живут. В этом - суть перемен.
       Я сумел выдержать в жизни меру. Серьёзность надоедает. Паясничество отпугивает. Зубоскальство приедается. Философствование утомляет. Я совмещал все эти стили соответственно времени и случаю, бывал и придворным шутом.
       Одним словом, с какой стороны ни подойди, все расчёты с жизнью покончены; теперь, когда она выяснилась вся, до последней подробности жить мучительно и не нужно, что было - было, а остались - одни пустяки; не знать нелепо, я так и думал, что ты знаешь что-нибудь такое, не нужное никому.
       Сериозно - ничего не поделаешь. Как говорят - "инцидент исперчен". Не удручайтесь, что я ухожу. Смешно, правда, - опять, скажешь, что я угадал... Блажен, кто допил до дна.
       В чистом поле светло в чистом поле сознанья светло и небрежно волшебного зеркала нет умысла нет. Подхалим отражения замечателен в своём роде. Я Тебя не ищу, Ты найден в своей свободе.
       - Ты правильно сделал, я тоже всё бросил, пусть комментируют, - самое смешное, что там ничего нет важного, совсем ничего. Я чувствую то же, что и ты, и что мы будем настоящими тряпками, если ограничимся одними только слабыми жалобами и не уйдём от тоски путём какого-нибудь энергичного поступка... Я, наконец, понял, о чём говорил Шопенгауэр.
       И, не мешкая, понаделать из ваших, г.г. борзописцы, досужих умыслов - кораблей: боевых и опасных. Если ветер не разнесёт это местечко, оно само взорвётся от пошлости. Призрачный город мгновенный (уверен, не более года продлится мгновенье). Пойдём со мной жечь кораблики для дураков, всех прощать навсегда, как будто я тебя не знаю...
       Конечно, даже самый последний из людей может что-нибудь для себя сделать, но, между прочим, не суди, да не осужден будешь. Здесь всё ясно, как на кладбище. На суде держись смело. Что я могу ещё сказать, кроме как: "Корабли, корабли..."
       Как всё это грустно грустно за окошком грязно грязно город тысяча проблем я запутался совсем. Запродать всё, что было и купить к тебе билет, чтоб приехать в твой город откровенно умереть. Мы уезжаем. И поспешим, ибо никто нас здесь не любит, и на исходе деньги. Четверг, уже четверг, мне всё равно. Как будто в мелком я стою теченье. Как медь в воде, теперь блестит значеньем любая мелочь - как в плохом кино. Все события стали знамениями, приметы грозили пальцем. Я утратил способность воспринимать что-либо буквально. Мне хотелось смеяться оттого, что я понимаю суть намёков.
       На всём лежит поспешность, неиспользованное время кое-как распихано по чемоданам. Письма написанные из прошлого лежат непрочитанными. Всё готово к бесконечно-экстравагантному путешествию. Цель соблазнительна так.
       Смерть... Это ведь то же самое, что перейти из одной комнаты в другую, находящейся внутри меня, а? Сентиментальное приключение. Королевская дорога на другую сторону. Прочь, в иную красоту!?
       Дело движется к развязке. В складках одежды беспокойно вертятся призраки, они пытаются удержать тебя, тихонько колдуют. И ни с того, ни с сего чувствую себя невероятно счастливым, от улыбки, брошенной вослед: жаль будет так и не проснуться утром...
       За ним внимательно наблюдает кошка, он беспокоится о её судьбе и даже начинает писать записку, в которой просит позаботиться о животном... 'Это смерть от разрыва сердца', - говорит он себе и вдруг понимает, что она оскорбляет его. Именно так - оскорбляет. 'Смерть в этой комнате - фу... Войдут... Галдеть будут...' И добавляет: 'Это меня не устраивает по одной причине: мучительно, канительно и пошло'.
       Уже полжизни на часах. Так оглянись когда-нибудь назад: стоят дома в прищуренных глазах. Что нам останется от сей поры? Смотри ж, как люди превращаются в шары. Ничто не предвещает возвращенья.
       Благодать прибывала. Болезненная истома сковывает ум. Стремление к смерти и есть печаль.
       Думать уже не было времени, уже соседствуешь - прикосновение к смерти, что суровый кредитор в жилетном кармашке прирученный танатос поступь уже в каждом слове слышна до чего ты дошёл так далеко зашёл ты только вдумайся, дурочка, но как прекрасен финал, как вовремя, оставляют свои записки на видном месте: мол, финита всему, отныне ищи-свищи и уже трогает рельсы... Ожидание невозможного. Безусловно необходимое существо.
       Перемещаясь от сцены к сцене, от встречи к встрече, иногда останавливаясь, как едва видимые фигуры на китайских ландшафтах, просто для того, чтобы взглянуть в необъятность, осознавая, что все наши деяния и слова являются просто рябью на поверхности огромной, необъятной вселенной. Но я не раздражаюсь, потому что ни одна сцена не будет длиться вечно и, наверное, её сменят тысячи других... Эпилога не может быть по определению, поскольку нет никого, кто мог бы его написать. Мы весьма редко осознаём до конца то, к чему на самом деле стремимся. Стремление к отсутствию, с которым невозможно соизмерить никакое присутствие. То, что было хорошо задумано, будет обязательно задумано вновь, в ином месте и кем-то иным...
       Иногда, в безустанном верчении колеса, я приходил к смутному осознанию необходимости совершить прыжок. Вырваться из заведенного - вот мысль, делающая свободным. Стать чем-то большим, стать другим, мне - самому выдающемуся помешанному на земле! Быть просто человеком на этой планете наскучило. Наскучило побеждать, даже зло. Изучать добро - удивительно, потому что это бодрит, живит, обновляет. Но просто быть - еще удивительнее, потому что это не имеет конца и требует демонстраций. Быть - это музыка, это профанация тишины в интересах тишины, это вне добра и зла. Музыка - это проявление деятельности без действия. Это - акт чистого творчества, когда плывешь сам по себе. Музыка ни подгоняет, ни защищает, ни ищет, ни объясняет. Музыка - это бесшумный звук, создаваемый пловцом в океане самосознания. Это награда, которую каждый дает себе сам. Это дар божества, а божеством становятся, перестав думать о Боге. Это - авгур божества, а божеством станет каждый в особый час, когда все, что есть, будет за пределами воображаемого.
       В сущности, никто не в состоянии сопротивляться музыке. С сердцем ничего не поделаешь - его всегда хочется отдать. Нужно только уметь расслышать в любой музыке мотив, не выразимый никакими нотами, но созданный для всех нас.
       Смежив веки, не чувствовать и не думать - в страхе не думать! - почему и что - как никогда сильно - болит. Хочешь забыть, ни за что не позволят забыться. 'Боже, как хочется спать...' - не позволят забыться.
       Готов я, не готов? (а всё ж, поторопись) Телявизор на том свете смотреть будешь.
       "Каждой вошке своя дорожка", - сказал он это как хорошо продуманное, давно решённое, и словно бы, тем самым, поставил тупую, круглую точку. Пусть страх не коснётся испытанного сердца. Он подошёл к двери, открыл её, закрыл и был таков.
       Вот проснулся убийца, он надевает свои башмаки. Сосредоточенность маньяков, со всевозможными предосторожностями, двигаясь как бы на мысленных цыпочках, прикрывающих за собою осторожно двери закрываются, следующей станции не будет. Ключ - спокойный хозяин двери. Если ты не будешь осторожным сам, никто не будет осторожным за тебя.
       В последнем настроении я мог наболтать целую книгу, едучи в трамвае. То, что возникло во мне, можно кратко назвать книгой времен, докучностью и монотонностью жизни, погруженной в страшную деятельность. Не об этой ли книге я размышлял годами, не ее ли писал всякий день на привычном пути от работы домой? Но, проезжая по мосту, когда садилось солнце? я соотносил с прошлым воспоминание о дороге туда и обратно через мост, дороге на работу, которая смерть, и дороге домой, который морг.
       Зачем я еду на службу, что я буду делать вечером, горячая пизда у моего носа, смогу ли я приложиться к ее лону, уехать прочь и стать, все бросить и оглядеться, не умирать пока, подождать еще денек, удачи, реки, положить конец, вниз, вниз, в штопор, голова и плечи входят в ил, ноги пока свободны, соберется рыба, начнет жрать, завтра новая жизнь, где, да где-нибудь, зачем начинать все снова, всюду одно и то же, смерть, смерть - вот ключ, но пока не умирай, подожди денек, удачи, нового лица, нового друга, миллион возможностей, ты еще слишком молод, ты меланхолик, ты не должен пока умирать, подожди денек, удачи, того-сего и так далее, по мосту в стеклянный ангар, все слиплись вместе, черви, муравьи, выползающие из мертвого дерева, и их мысли, выползающие тем же путем...
       Может быть, поднятый ввысь на опорах, вознесенный над уличным движением, над жизнью и смертью, когда по обе стороны высотные надгробия, надгробия, пламенеющие в свете заката, а внизу небрежно течет река, течет как само время, может быть, всякий раз, проезжая там, я подвергался какому-то воздействию, неотвратимо тревожившему меня; так или иначе, всякий раз, когда я ехал по мосту, я чувствовал себя безмерно одиноким и, что бы ни происходило, книга начала складываться сама собой, вбирая события, которые я никогда не переживал, мысли, которые не выстрадал, беседы, которые не вел, надежды, мечты, заблуждения, которым никогда не подвергался.
       Тогда, на середине моста, на середине пути, всегда на середине: книги ли, беседы, любовного акта - до меня дошло вновь, что я никогда не делал того, что хотелось, и поэтому во мне возникло существо, которое было ничем иным, как навязчивой порослью, заполнявшей меня, как растущий коралл, и вытесняющей все, включая саму жизнь, которая стала такой нежеланной, но все же поддерживала саму себя.
       Некоторое время меня в качестве наиболее удивительного доказательства моей пригодности, или никчемности, потрясал тот факт, что я совсем не интересовался тем, что пишут или говорят люди. Только один предмет преследовал меня, совершенно обособленный, отдельный, незначительный предмет. Он мог быть частью человеческого тела или лестницей в опереточном Домике; он мог быть дымовой трубой или пуговицей, подобранной в сточной канаве. Чем бы он ни был - он открывал новые горизонты, позволял пойти на уступки, поставить свою подпись.
       Живя в мире, где все изобиловало новизной, я привязался к старине. В каждой вещи имелась незначительная деталь, которая особенно приковывала мое внимание. У меня был глаз-микроскоп, нацеленный на пороки, на крупицы уродливого, единственно составлявшие для меня прелесть вещи. То, что ставило вещь вне закона, что делало ее непригодной, порочило ее - то притягивало меня и внушало к ней любовь. Если это извращение, то извращение здоровое, учитывая мою непринадлежность к миру, произраставшему вокруг меня. И скоро я сам стал бы похож на вещи, которые обожал: предметом вне закона, бесполезным членом общества. Я безнадежно устарел, это ясно. И все же я сохранял способность удивляться, внушать, питать. Но меня не принимали просто и безыскусно. Желая, ощущая позыв, я был способен выбрать любого человека, из любого слоя общества, и заставить его меня выслушать. Я мог держать его в напряжении, если хотел, но, как маг, как чародей, лишь до тех пор, пока владел чарами. В конце концов я вызывал к себе недоверие, подозрение, ненависть, которая, поскольку была инстинктивной, оказывалась непреодолимой.
       Меня всегда поражало, как легко раздражаются люди, просто слушая меня. Может быть, моя речь была несколько экстравагантна, хотя часто раздражались и когда я изо всех сил себя сдерживал. Поворот фразы, выбор злосчастного прилагательного, легкость, с которой слова срывались с моих губ, упоминание предметов, составляющих табу - все, словно сговорившись, выводило меня за рамки дозволенного, делало врагом общества. И неважно, что все начиналось славно - рано или поздно меня чуяли за милю. Если я был скромен и простоват, то казался чересчур скромным и слишком простым. Если был веселым и искрометным, наглым и беззастенчивым - то был слишком развязен, слишком весел. Я так и не мог поставить себя аn point с собеседником. И не будь это вопросом жизни и смерти, а для меня тогда все было вопросом жизни и смерти, если бы это было просто условием проведения приятного вечера в доме друзей, все осталось бы таким же сложным. Из меня исходила вибрация, обертоны и унтертоны, неприятно наполнявшие атмосферу. Могло случиться так, что целый вечер все внимали моим рассказам, я мог довести всех до изнеможения, как часто бывало, и все, казалось, предвещало только хорошее.
       Мне ли не помнить, как ты говорил о том, что эта поездка - лишнее, но надо ехать, если чувствуешь необходимость? Почему ты не уговорил меня не ездить? Ах, уговаривать так несвойственно тебе. А просить совета несвойственно мне. Поэтому я здесь, банкрот в пустыне, и тот реальный мост остался позади, а впереди лишь нереальное, и только Господу Богу известно, как я озадачен и смущен. Если бы я мог исчезнуть, утонув в песке, я так бы и поступил.
       Но, как по велению рока, что-то приключалось, прежде чем вечер подходил к концу, высвобождалась некая вибрация, заставлявшая позванивать люстру, а наиболее чувствительные души вспоминали о ночной вазе. Еще не смолкал смех, а уж о себе давала знать злоба. "Надеюсь, скоро увидимся", - говорили мне, но вялые потные руки, протянутые на прощание, кричали о другом.
       Нет выбора: я должен принять все как есть и научиться это любить. Я должен научиться жить в накипи, плавать, как канализационная крыса, или утонуть. Если вы решили прилепиться к стаду - вы защищены. Чтобы вас приняли и оценили, вам надо обнулить самого себя, стать неотличимым от стада. Можно мечтать, коль ваши мечты такие же, как у всех.
       Я говорю со злобой, завистью, враждебностью? Может быть. Все вещи, все одушевленные и неодушевленные предметы, стоящие особняком, испещрены неискоренимыми штрихами. И то, что составляет меня, тоже неискоренимо, потому что стоит особняком.
       
       Вперёд не забегай, но от людей не отставай, - говорила она, - вот моё правило. - Живи и жить давай другим, вот что всегда говорю я. А вы, такой видный мужчина и так грешно говорите! Обязательно будешь таким мрачным, если запрёшься в комнате... Ещё такой весёлый будете, что сами удивитесь.
       Для счастья не жизнь нужна, для счастья мгновения хватит... А вы и жить долго будете, - сказала она спокойно, как о чём-то давно известном. У вас ресницы короткие, а чем длиннее ресницы, тем жизнь короче. Из глаз надежда не ушла. У человека сначала глаза умирают, потом уже сам.
       Говорю же вам: всё в долг - и радости, и счастье, и надежды. Порой в висках даже стучит: в долг, в долг, в долг.
       И-и, дитя неразумное, ни греха, ни долга за тобой нет.
       
       В переливах огромных огненных волн: из самой глубины: этого не заметит никакая полиция: вылетают три птички самоубийства: три крохотные души: такие крохотные: что даже волны пламени не в силах их поглотить: поверьте мне: пламя стонет: в глубине мира: полиция ничего не видит.
       Я могу отказаться... Попробуем эту мысль на вкус: я могу... Умирающий находится в положении человека, вышедшего из дома и забывшего ключ, он не может вернуться в дом, ведь дверь открывается только изнутри... Это просто, как в классе, по учебнику Перышкина: вагоны тормозили, но скользкий багаж с пассажиром свой путь - продолжал.
       Идея сладка и тягуча, её можно смаковать всю ночь. Значит - отказаться? Вернуться туда, где вещи имеют смысл? Официального осуждения не последует, - только те, с кем начинал, пожмут плечами. Но разве я должен объяснять им, что я прибыл сюда с ними и вместе с тем отдельно от них; что хотел взять здесь уроки вертикального роста, - я, оторванный и круглый, привязанный лишь к собственному центру, хотел узнать, как появляются корни, как они всасывают жизнь, хотел научиться гнать её вверх и превращать в шум и шелест, очаровывающий тех, кто, оказавшись в моей тени, поднимет голову... Для них... для них всё иначе. Они состарились по-другому.
       Страшно ли мне? Если поймать за мышиный хвост эту мелькающую по краю сознания мысль, то уточню: мне не страшно, мне - подозрительно. Неужто мои путаные перемещения, так и не выстроившиеся в прямую, решено свернуть?
       В конце концов, смерть - вопрос нескольких часов, возможно, даже минут, тогда как пенсия - это как нищета: на всю жизнь. Смерть в старости - это еще ничего.
       Жизнь даётся, чтобы выяснить причину существования... О чём говорит этот символ? Если ты не готов расстаться с самим собой, самым большим для себя возлюбленным, то ничего не произойдёт. Кстати, не случаен в этой связи и евангельский символ: тот, кто отдаёт свою душу, её обретёт, а кто боится потерять, тот теряет. Но чем старше ты становишься, тем сложнее твоя жизнь. И жаль, что самоубийство избегает меня. Так бывает в некоторых снах - надо срочно убегать, а ты стоишь на месте, и никак не получается оторвать от земли свинцовые ноги.
       Странно, что можно быть морально храбрым - каким я, безусловно, являюсь - и низким трусом физически. Одно, по крайней мере, стало ясно. Ни за что, ни за что на свете ты не захочешь, чтобы усилилась боль. От боли хочешь только одного: чтобы она кончилась. Нет ничего хуже в жизни, чем физическая боль. Перед лицом боли нет героев, нет героев, снова и снова повторял он про себя и корчился на полу, держась за отбитый левый локоть.
       Проклятый вечер того же проклятого дня. Рыба проходит сквозь сеть. Спасся от самоубийства скверными сигаретами. Невредим. Но зато рассветный этот час полжизни стоил. Он выжил, но чего-то главного в нём не осталось. Всё было на своём месте - такое простое, обычное, закономерное. На сцену выступил насущный день. Цельный день ожидает каждый, поэтому он - не ответ. Люди за жизнь всегда боролись, вгрызались. Итак, ввиду недоговорённости сторон, заседание продолжается. И советуешь сдержанность.
       Странно, - подумал он. - Всегда ждёшь, что человек, избежав смерти, будет безмерно счастлив. Но так почти никогда не бывает.
       Набравшись сомнительного мужества, как легко человек может при этом так повредить себе, что уж никакой врач его не исцелит. Убийство - наивная форма смерти, дело рук, как правило...
       Потому что этак-то - не ровен час - когда, дойдя до ручки, покусившись на остаток своих дней, руки на себя задумал убийство наложат, пресекут дыхание, оборвут, обездушат, душегубы. В мирное время всякий человек с воинственными наклонностями обращается против самого себя. Если уничтожаешь себя, то делаешь достойное величайшего уважения дело: этим почти заслуживаешь жить. И не живет по-настоящему тот, кто не умеет отчаиваться. Чудак, на что самому себя убивать? Когда человек мучается, у него возникает потребность мучить других. Не доглядели. Чтобы погубить другого, колдун сначала губит самого себя. Он вершит своё дело один. Кто на себя посягнул, тот на людей плюёт.
       В конце концов он, в ком было больше всего жизни, чего доброго, станет самым печальным из людей, и едва ли всё сможет завершиться как-то иначе.
       Сказали мне, что эта дорога приведёт к океану смерти и я с полпути повернул обратно. С тех пор всё тянутся передо мной кривые глухие окольные тропы... Человека нельзя задерживать, позже он уже не дойдёт никогда.
       Не расскажешь, в груди застряло... Бедный конь в поле пал... ни в жисть бы не... ну, это уж ты ерундишь. Как ночной поезд, который перед слепым поворотом каждый раз дает гудок, так и в этих моих снах навязчиво повторяется одна и та же тема. Но как ты заставишь заглянуть за поворот того, кто его ещё не достиг?
       Ах, и тошно мне, тошно мне... то-ошно-о!.. Нет, больше не надо. Хана мне. Прими аспирин и не бери в голову.
       Жизнь сжималась снова и снова, доходя до мельчайшего всеобщего основания. Какая-то замкнутая и своеобразнейшая опасность, спасенье от неё, вновь наступившая опасность, вновь отчаянные усилия и вновь спасенье - постоянно такое положение, как на гибнущем корабле.
       У него было чувство, будто он загораживает себе дорогу тем, что живёт. Опасная тропинка, на которую вроде бы не стоило вступать. Но в этом препятствии он опять-таки черпал доказательство того, что он живёт. Может быть, жить значит вообще находиться в опасности. Быть человеком опасно. Ведущим какую-то странную полупризрачную жизнь, в которой сокрыта некая тайна.
       Ибо красота утешает, поскольку она безопасна. Она не грозит убить, не причиняет боли. Красота всегда немного обессмысливает действительность. Грусть не может быть некрасивой. Я хочу сказать, красота сбивает с толку, забываешь, что ты собирался сделать и как тебе следует поступить.
       Из чрезмерной любви к внешней жизни возникает опасность для неё. Мы слишком мало думаем о собственной душе. Естественно сделать вывод, что существуют темы более захватывающие, нежели хрупкость нашего тела или муки нашей души. Этот вывод, сделанный как публикой, так и её надзирателями, помещает поэзию, а с ней и все искусства, в разряд опасных занятий. И эта боязнь доводит меня до уныния, до того мало знакомого мне ещё чувства, когда человек, попав в водоворот, складывает весла и затягивает песню. И, как всегда бывает, когда вертишься в одном и том же кругу неразрешающихся противоречий.
       Может быть, он хочет также использовать состояние пароксизма и лирического sursum, в которые повергло его отчаяние. Под впечатлением тоски и озлобления он писал страницы.
       Я все еще жив и все ещё мыслю. Ещё в зеркалах живёт мой неопрятный вид.
       Вот скулит человек. Да разве ж оттого, что ты поскулишь, тебе полегчает?
       Он брёл по берегу пруда, баюкая скулящую душу.
       Недоволен был он собою и за то, что ему не удавалось внести в жизнь свою ничего интересного. Эх, не удастся мне интересная жизнь, мало приятного на свете.
       Он... вы не знаете его... ничего нельзя было поделать. ...Был юный, родной...
       
       Он стоял на улице, как человек, которому опять удалось спастись бегством. Выразительные беглые взгляды. Опять серую проказу жизни скрасят несколько часов, милосердно подаренных судьбой, - скрасят и улетят, как голуби. И часы эти тоже ложь - ничто не даётся даром, - только отсрочка. А что не отсрочка? Разве не всё на свете - только отсрочка, милосердная отсрочка, пёстрое полотнище, прикрывающее далёкие, чёрные, неумолимо приближающиеся врата?
       "Каждый человек, который говорит со мной, в моих глазах мертвец; мертвец в отсрочке, если хотите, живущий случайно и один миг. Во мне самом живёт смерть. И она меня смешит! Вот что не нужно забывать: мой танец смерти меня забавляет как огромный фарс... Поверьте мне: мир забавен, смерть забавна; вот почему мои книги забавны и в глубине души я весел".
       Кто мы и откуда, когда от всех тех лет остались пересуды, а нас на свете нет? Это написано в небе; это горит и танцует там как предвестие ужасов. Это въелось в наши души, и потому мы сейчас мертвы, как луна.
       В воздухе витала двусмысленность; нечто смутное, непредсказуемое.
       
       Погружаясь в воспоминания я вижу как много было необыкновенного, значительного далеко превосходящего скромные масштабы моей личности. О, позабудь меня, не будь такой поганкой! 
       Неужели овладели так вашим сердцем, что в нём нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами?
       А что в Писании насчёт терпенья-то сказано? В терпении, сказано, стяжите души ваши! А вот плакать и отчаиваться - это грех! А бог-то на небеси на что! Не плакать, а покоряться и уповать надлежит по-христиански. Скромность украшает человека. Что назначено - то суждено. Поистине мудр только тот, кто кротко покорился судьбе своей. Как Опыт Благого Умирания, в котором через смирение обретается легкость. Смирися, гордый человек, гордым бог противится. Гордиться может и должен один человек перед другим человеком, но не перед Богом. (...Тот, кто борется с Богом становится превыше всех...) И что бы, кажется, жить потихоньку да полегоньку, сидели бы все смирно, ладком да мирком паиньки или богу свечечку поставить захочется, чтобы всем радость да на утешение. Посердишься, посердишься, да и отмякнешь, простишь! Как тишайший ангел успеет войти за тобою... Как чудно было бы к тому времени успеть прибраться во внутреннем алтаре!
       Как бы получше, да поласковее, да чтобы всем было хорошохонько да уютненько, без нужды да без горюшка... Птички в гнёздышках мирно живут. И богу слуга и царю подданный. Цены на хлеб бог строит, у него всего много. За одного покаявшегося неверующего двух верующих дают. Если тебя спросят: в чем состоит благополучие? - ответствуй: быть в согласии с самим собой.
       Извините, но вы судите по своему слабому разуму, притом как человек, привыкший осуждать. Нужно быть терпимым к чужим заблуждениям, даже если ты уверен в собственных. Такт - это неписаное соглашение не замечать чужих ошибок и не заниматься их исправлением. То есть жалкий компромисс. Всякая категоричность - признак ограниченности. Понял? Поймите ту простую истину, что вы стараетесь переделать на свой лад людей, которые прошли суровую жизненную школу и которые, откровенно вам скажу, смеются и над вами, и над той чепухой, которую вы проповедуете... Смеются и... 
       Извиняюсь, но если я говорю чепуху, и все смеются над этой чепухой, так почему же вы так... встревожены? Ведь вы, я надеюсь, тоже прошли суровую жизненную школу?
       Я, может, больше тебя в жизни разбираюсь... И не "может", а точно... Легкомыслие - от эстетизма у него, эстетический безумец. Я думаю - это просто от незнания жизни.
       У христиан обычай такой есть, чтобы в ожидании предбудущей жизни - к вопросу о смысловых горизонтах загробного воздаяния - самоубийц при больших дорогах хоронить, а не на кладбище. Да, да, смерть грешнику люта... Помни о смерти, но забывай мертвецов. "Не оскверняйте же вашего сердца, говорю я вам, ибо Вечное Существо постоянно в нём обитает".
       Почему набожные люди так нетерпимы? Самый лёгкий характер у циников, самый невыносимый - у идеалистов. Не наталкивает ли это вас на размышления? Истинная мораль насмехается над моралью.
       О смерти внутри жизни: предстоит убить свою жизнь, но, убив её, самому остаться живым - смертию смерть поправ. (Оставь свою жалкую логику, мальчик.)
       В таком мире, где всё представляется необходимым, действуй как угодно, ибо сам мир в своей организации допускает эту возможность. И зачем тебе душа, если ты не смеешь бросить её когда захочешь! Оставь то, что тебе не идёт.
       Но что сильней - сильней, чем страсть и прихоть? Всякий мужчина, кто брал в руки бритву, не мог не подумать о том, как легко он мог бы прервать серебряную нить жизни:
       Не так уж много в жизни человека событий, имеющих столь огромное значение, как процесс умирания и смерть. В этом последнем, часто единственно возможном неделимом личностном акте души - явлении космического масштаба - чувствую с неотразимым гибельным восторгом некий высший, напряжённый момент бытия. Ведь смерть - едва ли не то единственное, что можно свободно выбрать самому, одному, и в этом смысле смерть есть нечто несомненно моё, личное. Самое интимное средоточие личности.
       Вы, как это видно по вашим лицам, принесли с собой обычный набор унылых упрёков. И ещё что-то поучительное и скрипучее. Моральная дидактика, резонерский нравоучительный тон и проповеднические обороты мысли. Но какое же то самонужнейшее дело, которому я обязан удовольствием вашего посещения? И без того мерзко, отвратительно и скверно живется, а тут вы ещё с вашими оскорблениями!
       Аще не вопреки, а поелику любопытства большого вопрошаю - иже ради интереса какого оный муж/дева (?) тревожит покой больного старца, болезнями и тоской томимого? Буде оный(ая) просветит мрак невежества нашего и явит воистину истинный лик свой, в тайне невежества нашего сокрытый? Блажен знающий ответы, да свершится должное вопреки, и рекомое суждено быть, и предначертанное не изменится. Во смирении великом пребываем и на ответ скорый ко слову нашему скромному в надежде трепетной тщимся...
       Бог с ним совсем! Бог господь! Бог осподь! Ну что ж, давай бог. Давай, давай. Я воле божией ни в чём не перечу и слепо покоряюсь искушениям, которые он ниспосылает на меня. Гневить бога нечего, живу весело, а дела неважны. Впрочем, духу не теряю и весёлого расположения не утратил. Но не беспокойтесь, я киснуть не буду. Не так уж всё плохо у меня складывается. Я развлекаюсь по-своему, изредка звоню по телефону и не унываю, - всё будет хорошо, и хоть жизнь ближе к концу, чем к началу, мы ещё успеем поблистать, почудить, показать зубы и грозный профиль, а потом с грохотом, в дыме и пламени вылететь навсегда в зияющую бездну...
       Пассажир плывёт на пароходе, потому что ему так захотелось. Свобода выбора бодрит. Важно, что - без посредников. Как вечером в поле, когда лежишь на спине и на звезду смотришь. Возможность есть лишь тогда и потому возможность, что она желанна. Ты - это всё, что у тебя есть. Ночь возвышенна, день прекрасен. Красота поступка состоит прежде всего в том, что его совершают легко и как бы без напряжения.
       Впервые за долгое время он чувствовал себя свободным человеком, поступающим так, как считает нужным. И лицо с внимательными глазами, хоть и с трудом, с усилием, как отворяется заржавевшая дверь, - улыбнулось... (Я умираю - ибо так хочу.)
       Грех - то, что наказуемо при жизни. А как накажешь, если стрелы всех страданий собрались во мне? Говорят, что во всех нас заложены ростки того, что мы когда-нибудь сделаем в жизни.
       Надо немного подождать, - бормотал он. И пытался убедить, что только смерть непоправима. Зябкое бесстрашие, просто, потрясающе просто. Считать смерть утешением? Быть может. Скорее, однако, они сочтут её последним оскорблением, последней непоправимой кражей своей свободы. Ослепший принцип, а никакая не бездна. Бог - не тот, кто постоянно занят самим собой, как вечный сибарит, а он есть трансенсус, то есть, выходящий за самого себя. Всякий бог это бог смерти.
       Прекратите гнилую демагогию! Вы плохо кончите! Скверным делом ты занимаешься, малый! Ты смотри, дитя: не опасно ли ты умствуешь, на жизнь сквернословить. Да, всё это не кончится добром. Уймись, парень. Как бы то ни было, жизнь - это дар. Гуляй, безвинныя.
       И я решительно не могу вам объяснить, какой смысл был в его затее: вероятно, обыкновенное желание напакостничать - не больше. В сущности он глубоко несчастный человек, о чём не подозревал, так как подозревал всех других.
       Как писал граф Яков Вилимович Брюс, знаменитый колдун и чернокнижник: "Отрок, родившийся в этот срок - гневлив, суетен, боязлив, по-женски непостоянен. Способен тайно лгать и отличается позорной неправедностью. Сердце исполнено яда, но лишён коварства. Чужую жизнь не бережёт, на свою скуп. Кроме того многих соблазнит и Бога не убоится".
       Но знаете ли что, новый мой знакомец, отложите-ка на время мрачные мысли, которые внушает вам ваш желчный темперамент! На вас глядя, мухи мрут. Послушайте. Я лучше знаю жизнь, я прожил дольше и больше предавал и больше видел людей, которых предал кто-то другой.
       Ты плачешь? - спросила монашка беспокойно. Нет! - ответил он резко. - Я никогда не плачу. - И не надо, миленький. Это мы, женщины, можем плакать, а вам нельзя. Если и вы заплачете, кто же тогда ответит Богу? Тебе многое простится, потому что ты много любил... Так что, любезный сын, надеюсь, ты проживёшь как живали деды, миловзорно и без кручины...
       А вы всё унываете! Ай-яй... Что же грусть на кислом лице? Почему ты не улыбнёшься, ну чего тебе не хватает? Прочь набежавшая на чело морщина и строгий сумрак лица!
       Послушайте, m-r NN, - вздыхает она, - отчего вы так грустны? Отчего вы молчите и почему вы всегда такой угрюмый? На все вопросы отвечаете "угу". Скажите, отчего вы живёте так скучно, так не колоритно? Нехорошо это, друг мой. Чтобы у меня этого не было! Извольте сейчас улыбаться и дело с концом! (Ты забыл, что твоё лицо должно быть приветливым, а поступки осторожными и почтительными.)
       Требуется всего 13 мускулов для того, чтобы улыбнуться, и 112 чтобы нахмуриться. Те, кто уже далеко, угрюмым видеть нас не должны. Вы же сами в тот вечер говорили, что научите меня не скучать. Будьте умницей и берегите себя.
       - Вы помните, страстничал вечер громадами томных, расширенных глаз.
       - Как жаль всё-таки, что у вас нет где-нибудь дочери! От такого мечтателя, как вы, наверняка родилась бы хорошая девочка, а вот хороший мальчик вряд ли...
       - Ты рыба. Твой мир вымощен аквариумным блеском. Ты разводишь разнопёрых человеков за толстыми стёклами. Ты покупаешь им корм на человечьем рынке когда у тебя случаются деньги.
       Он стремительно худеет - это добрый знак. Она весела по-прежнему, хотя чаще и чаще заводит разговор о чём-то томном, будто бы им сейчас жить тяжело.
       Я живу - так засучи мне, Господи, рукава и дай мне посох на верный путь. Акафист умилительный Господу Иисусу Христу, праведнейшему судии и мздовоздаятелю нашему, в память Всеобщего Воскресения и Страшного Суда.
       Воззовёт и услышат его. К кому возопию, Царю Небесный, Владычище, Вседержитель?! Видимым же в сем и невидимым Творец! Что делать, погляди! К кому прибегу в горести моей, аще не к тебе, Матушка Царице Небесныя? Кто плачь мой и воздыхание моё примет, аще не ты, Пренепорочная... Кто паче тебе в напастях защитит? Услыши убо стенание моё, и приклони ухо твоё ко мне... и не презри мене, требующего твоея помощи. Укрепи душу нищую. Верую... Икона "Утоли моя печали", Терпеливица моя, заступница усердная, упование моё.
       Не придёт к тебе зло, и рана не приближется телеси твоему; долготою дней исполю его и явлю ему... Сохрани тя во всех путях твоих. С ним есьм в скорби да плачуся о грехах моих! Дитя Пресвятое, добрый ангел уверенности! Отведи ручками своими чистыми мрак этот. Да мимо меня пусть идёт чаша сия. Боже, единственное... пожалуйста, я прошу, я так редко о чём-то прошу, я умоляю, пожалуйста. Господи, не знаю больше слов к тебе, иссякла душа, Господи! Слабеет мой крик к тебе...
       Смирение, символ которого - маленькая фигурка ребенка. А есть ли что печальней и тревожней, чем крошечные детские следы, оставленные на пыльной дороге? Господин Сатана, а что, те младенцы, что ночью смеются и плескают прямо в очи тёплым молоком, где же от них пепел? Я б собрал его...
       Эмоции человека приобретают здесь часто характер мольбы или просьбы. Каждый знает, как трудно бывает просить, трудно потому, что тем самым признаётся власть другого, власть "его произвола надо мной".
       Свинцовая тоска и мольба, все мыслимые обещания "исправиться", гадливость к себе и ярость непонимания того, как это мир сможет так же катить волны своего бытия "без меня". Общее ощущение чудовищной несправедливости, и неистовая детская вера в то, что можно ещё договориться с тем, чтобы дали ещё один шанс.
       И тут же пронзительное сожаление, но всё равно в своей обречённости, тому, кому следует завидовать - остающемуся, индифферентному. Каждый, думаю, в силах добавить и свой нюанс.
       Они гортанно негодуют на мелкие трогательные несправедливости и требуют те блага, что были обещаны, не ведая, что последняя справедливость уже воздана им. Не стучите - не откроется - ибо давно уже не заперто и сказано: "Входи!" и за стуком своим не слышите приглашения. Не просите - ибо всё необходимое вам уже дано и ни кем это не может быть отнято, остальное - пыль и просить о ней незачем. И не ищите - для этого нужно стать не имеющим, в вас же всё есть, только откройте глаза.
       Смирение, выпестованное... Гнули к земле головы и повторяли: "Сделайте такую божескую милость, не губите нас". Глубоко укоренившееся убеждение в том, что наказание почему-то всегда оказывается тяжелее преступления.
       Должен предупредить с самого начала - я ни на что не жалуюсь. Но это похоже на сумасшедший дом, где вам разрешили мастурбировать до конца ваших дней. Мне кажется, что мое собственное существование уже закончилось, но где именно, я не могу установить.
       В Нём каждый откроет себя, помыслит о своём, увидит отражение... Человек на определённой стадии своего развития приходит к убеждению, что Бог - это лишь зеркальное его отражение.
       И предположить, что Божество игриво и многое позволяет. С чем бы сравнить... вам приходилось резать стекло ножницами в воде? но, при некоторой практике, выходит довольно сносно; всё равно что измерять дамской шпилькой глубину дырок в розетке под током. Здесь, именно здесь подражает богу человек. Я всегда говорил, что Бог - мой идейный соратник.
       В Боге я нуждался не больше, чем Он во мне. Самое высокое в тебе пыталось подражать мне. "Глаз, коим я взираю на Бога, есть тот же самый глаз, коим он взирает на меня". Бог, царь небесный, имеет меньше влияния чем, например, полицейский. Это - предсмертный хохот язвительного висельника. Как вы думаете, что испытывает повешенный в последний момент жизни? Достаточно известно - сексуальный оргазм. Является ли смертельное мгновение максимумом? Считается, что оно связано с высшей степенью боли или с высшим накалом зла: боль, например, становится смертельной, если она превышает некий поддающийся цифровому выражению максимум.
       Человеку свойственны гордость, ревность, мстительность. Если этими качествами обладает человек, то почему ими не может быть наделено божество? Объясняет ли этот аргумент существование зла в мире? Почему мы не можем заключить, что Бог является злобным существом? Чему можно безнаказанно поклониться, не опротивев при этом самому себе. Значит, зря я просил прощения.
       И конечно, человек не должен вмешиваться ни в чью жизнь - это часть свободы. Никто не должен вмешиваться в жизнь никого другого. Но в прошлом каждый совал нос в дела другого. Идея Бога - это идея любопытного Тома, который не оставляет тебя в покое даже в ванной, который продолжает подглядывать в замочную скважину, наблюдая: что ты там делаешь? Это уродливо! Все религии мира говорят, что Бог постоянно наблюдает за тобой, - это уродливо, что это за Бог? Ему что, нечем заняться, кроме как подглядывать за каждым, преследовать каждого? Кажется, это предельный детектив! (Тогда каждый был бы непринужденным с самим собой.)
       По моему мнению, термин "бог" есть по преимуществу продукт человеческой жажды совершенства и завершенности. Идея божества вызвана нашим эмоциональным желанием устойчивости, постоянства. Она выражает наше ощущение вечности, наше стремление преодолеть хаос, опасность, непостоянство и несчастья. Бог является надеждой человека на идеальный мир, в котором нет юдоли страданий. Создавая образ всевышнего, мы ищем кого-то вне нашего мира, ведущего нас безопасным путем сквозь море несчастий, существо, которое, сотворив весь мир, спасет нас от небытия и смерти.
       Что есть вера? - Лишь нежелание умирать. Хорошо... Тогда зачем ты всего этого хочешь? Не лучше ли было просто жить в покое и мире? Когда я живу в спокойствии и в мире, я вообще не знаю, есть ли я... Я путаюсь в благонамеренных штампах, а ведь я рожден человеком. И мне нужна кровь. Я должен, тогда каждую секунду буду я чувствовать то, что я существую, что я дышу, что во мне кипит кровь, что я сильнее вас. Я ненавижу спокойную жизнь, в ней есть ложь... Ведь если есть в принципе страдание, то я должен совершить это, чтобы увидеть, что это такое... Иначе, зачем я живу?
       Нигилист должен, наконец, задаться вопросом: 'Не есть ли ложь нечто божественное... не покоится ли ценность всех вещей на том, что они являются ложными? не является ли отчаяние следствием веры в божественность истины... не являются ли именно смыслополагание, ценность, смысл, цель ложью и фальсификаторством (подделкой), не должны ли мы верить в бога не потому, что он истинен (но потому что он ложен - ?)'.
       Я не люблю христиан. Они трясут дерево жизни, не дав ему покрыться плодами, и по ветру рассеивают его благоуханный цвет.
       О Господи, до чего же мне омерзительны гнусные дела рук твоих и эти тошнотворные уроды, которые кадят тебе и которые действительно созданы по твоему образу и подобию! Ненавидя тебя, я бежал от твоего конфетного царства и от россказней твоих марионеток. (А вот марионетка не чувствует собственной пустоты, отказывается от нее, позволяет ей сгинуть...) Ты - гаситель наших порывов и усмиритель наших мятежей, пожарник нашего пламени, агент нашего слабоумия. Еще до того как я заключил тебя в формулу, я попирал твою алхимию, презирал твои проделки и все уловки, которые составляют твой наряд Необъяснимого. Как щедро оделил ты меня желчью, которую твое милосердие позволило тебе сэкономить на своих рабах. Поскольку нет лучшего отдыха, чем под сенью твоей никчемности, для спасения какой-нибудь твари достаточно положиться на тебя или на твои подделки. И я не знаю, кто заслуживает большего сочувствия: твои приспешники или я; мы все восходим по прямой линии к твоей некомпетентности, к тому, как ты творил, мастерил, изготовлял свои самоделки с кашей и сумятицей в голове.
       Из всего, что было извлечено из небытия, существует ли что-нибудь более ничтожное, чем этот мир или идея, предшествовавшая его рождению? Повсюду, где что-нибудь дышит, одним увечьем становится больше: нет такого сердцебиения, которое не подтверждало бы ущербности живого существа. Плоть меня ужасает: эти мужчины, эти женщины - требуха, хрюкающая от спазмов. Не хочется признавать своего родства с этой планетой, ведь каждый миг - это бюллетень, брошенный в урну моего отчаяния. Решительно, я все меньше и меньше ненавижу своих прежних хозяев.
       Исчезнет ли твое творение или будет существовать долго - не имеет значения! Твои подчиненные все равно не сумеют достойно завершить то, что ты начал строить, не имея таланта. Однако они, конечно, сбросят пелену ослепления, которую ты накинул им на глаза. Но хватит ли у них сил отомстить за себя, а у тебя - защититься? Этот биологический вид насквозь прогнил, но ты прогнил еще больше. Оборачиваясь к твоему Врагу, я жду дня, когда он украдет твое солнце и повесит его в другой вселенной.
       Богини покинули меня, да и демоны тоже. Ты же знаешь, я не верю в бога, и у меня нет никого, кроме тебя. Вечное тебе спасение будет. Поверишь в Бога - станешь художником. Не поверишь в Бога - станешь художником. Смысл, смысл жизни, где он? Бога я не прийму, пока не одурею, да и скучно - вертеться, чтобы снова вернуться на то же место. После воскресения человеческие тела примут шарообразную форму.
       Калмыки в степях заставляют ветер вертеть мельнички, нутро которых начинено бумажками с молитвами. Чем больше раз обернётся мельничка, тем ближе калмык к богу... Многотерпеливе и многомилостиве! Иже праведные любяй и грешные милуяй!
       Не знаю, верю ли я в Бога. Я страстно молилась Ему, когда меня везли сюда, когда я думала, что скоро умру (слышу, как Ч.В. говорит: вот вам и доказательство, что не верите). Когда молишься, становится легче. Получаются какие-то кусочки, обрывки. Не могу сосредоточиться. Я так долго думала о многом, что теперь не могу остановиться на чем-нибудь одном. Но от этого становится спокойнее на душе. Если даже это только иллюзия. Как это бывает, когда подсчитываешь, сколько денег истратила. И сколько осталось. Он не верит в Бога. Поэтому мне так хочется верить.
       
       Смерть - это то, что бывает с другими - наследственный враг. Враги молчаливы.
       Поскрипим ещё... между прочим, все помрём и ты умрёшь... обыкновенной смертью, как умирают старушки - тихонечко, беззлобно. Тихая, сосредоточенная готовность: кончины наши безболезненны, непостыдны, мирны.
       И этак до гробовой доски. От смерти позорной не спасёт таблетка. В конце концов, вас заколотят в гроб и бросят в яму. И все в мире вздохнут и рассмеются счастливо. Останутся только ботинки. Имя. "Жил. Страдал. Любил." Без дат рождения и смерти. Род приходит, и род уходит, а земля пребывает вовеки. За веком век, за веком век, ложится в землю любой человек, несчастлив и счастлив, зол и влюблён, лежит под землёй не один миллион.
       Смерть, она нам - как мать малым детям. Умирающий участвует в игре исчезновения. Лишь в дальнейшем смерть становится одинокой и "одичавшей".
       "По второму разу всё скучно, - зевая, оттянул он кожу с белков, - оттого и умирают один раз..." "И все-таки смерть - дело привычки", - настаивал кто-то в моей голове на своём.
       "Ничтожество мира", ненависть к жизни тусклой, умеренной рождают интерес к "тайнам вечности и гроба", к познанию "инобытия", смерти. На свете что непостояннее, чем жизнь? Смерть - единственное, что определённо в жизни.
       
       Так же доступны, как коллекция засушенных насекомых или экспозиция мумий. Безответный усопший представляет собой чистый концепт. Подготовленный сюрприз, сказали мы, и давняя новизна...
       В пустыне простор для смерти. В пустынном доме тела твоего... Ма шер, отдай мне мои вязаные сны, или хотя бы будь в них: будем же честны, пока я здесь, на кухне - в немоте протяжных вдохов, а, между тем, смотри, дано мне те... возьми его... и сделай что-нибудь... Ты будешь и красивей и умней. А я... я просто буду рядом, на том конце где путь неочевиден, я буду родинкой и плюшевым медведем, а кто-то будет сыном и отцом.
       Я опоздал меня нет в этой стране в этом городе я опоздал меня нет в этих книгах и в этих библиотеках я опоздал с приходом я задержался где-то меня нет в суете улиц в толкотне магазинов меня нет в ваших вопросах обо мне ничего не известно этим деревьям и этому небу этот шашлычный дымок не вдохнут мои ноздри я не успел появиться в твоем доме в твоих глазах в шерсти твоей собаки в руках твоей дочки и не возник на пороге гроза прошла без меня я не услышал грома я опоздал я не сделался кем-то не изменил событий страшный сон все прошло без меня ты выходила во двор и не знала что я где-то рядом ты сушила белье гуляла с собакой целовала дочурку и уходила домой я не плакал в твоих объятьях мир шел по своей дороге над самым краем пропасти я опоздал меня здесь нет.
       Этих острых и ломких краев завещанье. Не содержит угроз или замысловатых созвучий. Только факты стесняющие как увечья. Тоже женщина. Тоже мужчина.
       Я навестила наш бывший дом. Своей ущербностью он был человечнее нас. Оторванные друг от друга стулья застыли в своем заблуждении. Воспоминания слонялись меж ними, перебивая друг друга и нарушая хронологический строй. Старый стол, который при всех переездах был изумлён и встревожен, смотрел из угла на новые полки, как брошенная в затоне баржа.
       Мир чадит. Концлагерь располагается дома. Горсти сажи оставляют след на щеке. Колючая проволока изгибается нежно, и на ней распускаются розы. Сидит изумительная дрянь в доме - как нарыв.
       
       Я ощущаю то смутно, то с мучительной остротой различные вещи. Может быть, напрасно о них говорить? Но нужна или не нужна жизнь, умно или глупо шумят деревья, наступает вечер, льет дождь? Я испытываю по отношению к окружающему смешанное чувство превосходства и слабости: в моем сознании законы жизни тесно переплетены с законами сна. Должно быть, благодаря этому перспектива мира сильно искажена в моих глазах. Но это как раз единственное, чем я еще дорожу, единственное, что еще отделяет меня от всепоглощающего мирового уродства. В сущности, я счастливый человек. То есть человек, расположенный быть счастливым. Это встречается не так часто. Я хочу самых простых, самых обыкновенных вещей. Я хочу порядка. Не моя вина, что порядок разрушен. Я хочу душевного покоя. Но душа, как взбаламученное помойное ведро - хвост селедки, дохлая крыса, обгрызки, окурки, то ныряя в мутную глубину, то показываясь на поверхность, несутся вперегонки. Я хочу чистого воздуха. Я иду по улице. Я думаю о различных вещах. Салат, перчатки... Из людей, сидящих в кафе на углу, кто-то умрет первый, кто-то последний - каждый в свой точный, определенный до секунды срок. Пыльно, тепло. Эта женщина, конечно, красива, но мне не нравится. Она в нарядном платье и идет улыбаясь, но я представляю ее голой, лежащей на полу с черепом, раскроенным топором. Я думаю о сладострастии и отвращении, о садических убийствах, о том, что я тебя потерял навсегда, кончено. "Кончено" - жалкое слово. Как будто, если хорошенько вдуматься слухом, не все слова одинаково жалки и страшны? Жиденькое противоядие смысла, удивительно быстро перестающее действовать, и за ним глухонемая пустота одиночества. Но что они понимали в жалком и страшном - они, верившие в слова и смысл, мечтатели, дети, незаслуженные баловни судьбы! Я думаю о различных вещах и, сквозь них, непрерывно думаю о Боге. Иногда мне кажется, что Бог так же непрерывно, сквозь тысячу посторонних вещей, думает обо мне. Световые волны, орбиты, колебания, притяжения и сквозь них, как луч, непрерывная мысль обо мне. Иногда мне чудится даже, что моя боль - частица Божьего существа. Значит, чем сильнее моя боль... Я думаю о нательном кресте, который я носил с детства, как носят револьвер в кармане - в случае опасности он должен защитить, спасти. О фатальной неизбежной осечке. О сиянии ложных чудес, поочередно очаровывавших и разочаровывавших мир. И о единственном достоверном чуде - том неистребимом желании чуда, которое живет в людях, несмотря ни на что. Огромном значении этого. Отблеске в каждое сознание. Ох, это колеблющееся, зыблющееся, музыкальное, онанирующее сознание. Вечно кружащее вокруг невозможного, как мошкара вокруг свечки.
       Законы жизни, сросшиеся с законами сна. Жуткая метафизическая свобода и физические преграды на каждом шагу. Неисчерпаемый источник превосходства, слабости, гениальных неудач. "А как живо было дитятко..." Ох, эта пропасть ностальгии, по которой гуляет только ветер. Я иду по улице, думаю о Боге, всматриваюсь в женские лица. Вот эта хорошенькая, мне нравится. Я представляю себе, как она подмывается. Расставив ноги, немного подогнув колени. Чулки сползают с колен, глаза где-то в самой глубине бархатно темнеют, выражение невинное, птичье. Я думаю о банальности таких размышлений и одновременно чувствую, как тепло или свет, умиротворяющую ласку банальности. Я думаю о эпохе, разлагающейся у меня на глазах. О двух основных разновидностях женщин: либо проститутки, либо гордые тем, что удержались от проституции. О природе, о том, как глупо описывают ее литературные классики. О всевозможных гадостях, которые люди делают друг другу. О жалости. О ребенке, просившем у рождественского деда новые глаза для слепой сестры. Я вспоминаю старую колыбельную: "У кота воркота была мачеха лиха". Я опять возвращаюсь к мысли, что я человек, расположенный быть счастливым. Я хотел самой обыкновенной вещи - любви. С моей, мужской точки зрения... Впрочем, точка зрения может быть только мужская. Женской точки зрения не существует. Женщина, сама по себе, вообще не существует. Она тело и отраженный свет. Но вот ты вобрала мой свет и ушла. И весь мой свет ушел от меня. Мы скользим пока по поверхности жизни. По периферии. По синим волнам океана. Видимость гармонии и порядка. Грязь, нежность, грусть. Сейчас мы нырнем. Дайте руку, неизвестный друг. Мука, похожая на восхищение. Все нереально, кроме нереального, все бессмысленно, кроме бессмыслицы. Человек одновременно слепнет и прозревает. Такая стройность и такая путаница. Часть, ставшая больше целого, - часть все, целое ничто. Догадка, что ясность и законченность мира - только отражение хаоса в мозгу тихого сумасшедшего. Догадка, что книги, искусство - все равно что описания подвигов и путешествий, предназначенные для тех, кто никогда никуда не поедет и никаких подвигов не совершит. Догадка, что огромная духовная жизнь разрастается и перегорает в атоме, человеке, внешне ничем не замечательном, но избранном, единственном, неповторимом. Догадка, что первый встречный на улице и есть этот единственный, избранный, неповторимый. Множество противоречивых догадок, как будто подтверждающих, на новый лад, вечную неосязаемую правду. Тайные мечты. - Скажи, о чем ты мечтаешь тайком, и я тебе скажу, кто ты. - Хорошо, я попытаюсь сказать, но расслышишь ли ты меня? Все гладко замуровано, на поверхности жизни не пробьется ни одного пузырька. Атом, точка, глухонемой гений и под его ногами глубокий подпочвенный слой, суть жизни, каменный уголь перегнивших эпох. Мировой рекорд одиночества. - Так ответь, скажи, о чем ты мечтаешь тайком там, на самом дне твоего одиночества? Как фон, как трагическая подмалевка. Но желание прочности, плотности так властно, что я чувствую на ощупь его затканный толстый шелк. Его ткали с утра до вечера голубоглазые мастерицы. Одна была невестой... Его не ткали нигде. Мимо. Мимо. Ты уносила мой свет, оставляя меня в темноте. В тебе одной, без остатка, сосредоточилась вся прелесть мира. А я мучительно жалел, что ты будешь стара, больна, некрасива, будешь с тоской умирать, и я не буду с тобой, не солгу, что ты поправляешься, не буду держать тебя за руку. Я должен был бы радоваться, что не пройду хоть через эту муку. Между тем, здесь заключалось главное, может быть, единственное, что составляло любовь. Ужас при одной этой мысли всегда был звездой моей жизни. И вот тебя давно нет, а она по-прежнему светит в окне. То, что удавалось вчера, стало невозможным сегодня. Нельзя поверить в появление нового Вертера, от которого вдруг по всей Европе начнут щелкать восторженные выстрелы очарованных, упоенных самоубийц. Нельзя представить тетрадку стихов, перелистав которую современный человек смахнет проступившие сами собой слезы и посмотрит на небо, вот на такое же вечернее небо, с щемящей надеждой. Невозможно. Так невозможно, что не верится, что когда-то было возможным. Новые железные законы, перетягивающие мир, как сырую кожу, не знают утешения искусством. Более того, эти - еще неясные, уже неотвратимые - бездушно справедливые законы, рождающиеся в новом мире или рождающие его, имеют обратную силу: не только нельзя создать нового гениального утешения, уже почти нельзя утешиться прежним. Я хочу самых простых, самых обыкновенных вещей. Я хочу заплакать, я хочу утешиться. Я хочу со щемящей надеждой посмотреть на небо. Я хочу написать тебе длинное прощальное письмо, оскорбительное, небесное, грязное, самое нежное в мире. Я хочу назвать тебя ангелом, тварью, пожелать тебе счастья и благословить, и еще сказать, что где бы ты ни была, куда бы ни укрылась - моя кровь мириадом непрощающих, никогда не простящих частиц будет виться вокруг тебя. Я хочу забыть, отдохнуть, сесть в поезд, уехать в Россию, пить пиво и есть раков теплым вечером на качающемся поплавке над Невой. Я хочу преодолеть отвратительное чувство оцепенения: у людей нет лиц, у слов нет звука, ни в чем нет смысла. Я хочу разбить его, все равно как. История моей души. Я хочу ее воплотить, но умею только развоплощать. Я завидую отделывающему свой слог писателю, смешивающему краски художнику, погруженному в звуки музыканту, всем этим, еще не переведшимся на земле людям чувствительно-бессердечной, дальнозорко-близорукой, общеизвестной, ни на что уже не нужной породы, которые верят, что пластическое отражение жизни есть победа над ней. Был бы только талант, особый творческий живчик в уме, в пальцах, в ухе, стоит только взять кое-что от выдумки, кое-что от действительности, кое-что от грусти, кое-что от грязи, сровнять все это, как дети лопаткой выравнивают песок, украсить стилистикой и воображением, как глазурью кондитерский торт, и дело сделано, все спасено, бессмыслица жизни, тщета страданья, одиночество, мука, липкий тошнотворный страх - преображены гармонией искусства.
       Я знаю этому цену и все-таки завидую им: они блаженны. Блаженны спящие, блаженны мертвые. Блажен знаток перед картиной Рембрандта, свято убежденный, что игра теней и света на лице старухи - мировое торжество, перед которым сама старуха ничтожество, пылинка, ноль. Блаженны эстеты. Блаженны балетоманы. Блаженны слушатели Стравинского и сам Стравинский. Блаженны тени уходящего мира, досыпающие его последние, сладкие, лживые, так долго баюкавшие человечество сны. Уходя, уже уйдя из жизни, они уносят с собой огромное воображаемое богатство. С чем останемся мы? С уверенностью, что старуха бесконечно важней Рембрандта. С недоумением, что нам с этой старухой делать. С мучительным желанием ее спасти и утешить. С ясным сознанием, что никого спасти и ничем утешить нельзя. С чувством, что только сквозь хаос противоречий можно пробиться к правде. Что на саму реальность нельзя опереться: фотография лжет и всяческий документ заведомо подложен. Что все среднее, классическое, умиротворенное немыслимо, невозможно. Что чувство меры, как угорь, ускользает из рук того, кто силится его поймать, и что эта неуловимость - последнее из его сохранившихся творческих свойств. Что когда, наконец, оно поймано - поймавший держит в руках пошлость. "В руках его мертвый младенец лежал." Что у всех кругом на руках эти мертвые младенцы. Что тому, кто хочет пробраться сквозь хаос противоречий к вечной правде, хотя бы к бледному отблеску ее, остается один-единственный путь: пройти над жизнью, как акробат по канату, по неприглядной, растрепанной, противоречивой стенограмме жизни. И вдруг мысль о том, что ты дышишь здесь на земле, вдруг в памяти, как живое, твое прелестное, бессердечное лицо. Как лампа горела. Как рассвет светлел. Как будильник стучал. Как стрелка приближалась к пяти. Как, не решаясь, решившись, он облизнул губы. Как в неловкой, потной руке он сжал револьвер. Как ледяное дуло коснулось пылавшего рта. Как он ненавидел их, остающихся жить, и как он завидовал им.
       Я хотел бы выйти на берег моря, лечь на песок, закрыть глаза, ощутить дыханье Бога на своем лице. Я хотел бы начать издалека - с синего платья, с размолвки, с зимнего туманного дня.
       Жизнь больше не понимает этого языка. Душа еще не научилась другому. Так болезненно отмирает в душе гармония. Может быть, когда она совсем отомрет, отвалится, как присохшая болячка, душе станет снова первобытно-легко. Но переход медлен и мучителен. Душе страшно. Ей кажется, что одно за другим отсыхает все, что ее животворило. Ей кажется, что отсыхает она сама. Она не может молчать и разучилась говорить. И она судорожно мычит, как глухонемая делает безобразные гримасы.
       Синее платье, размолвка, зимний туманный день. Тысяча других платьев, размолвок, дней. Тысяча ощущений, безотчетно пробегающих в душе каждого человека. Догадка, что истинная дорога души вьется где-то в стороне - штопором, штопором...
       Я хочу говорить о своей душе простыми, убедительными словами. Я знаю, что таких слов нет. Я хочу рассказать, как я тебя любил, как я умирал, как я умер, как над моей могилой был поставлен крест и как время и черви превратили этот крест в труху. Я хочу собрать горсточку этой трухи, посмотреть на небо в последний раз и с облегчением дунуть на ладонь. Я хочу разных, одинаково неосуществимых вещей - опять вдохнуть запах твоих волос на затылке и еще извлечь из хаоса ритмов тот единственный ритм, от которого, как скала от детонации, должно рухнуть мировое уродство. Я хочу рассказать о человеке, лежавшем на разрытой кровати, думавшем, думавшем, думавшем, - как спастись, как поправить, - не придумавшем ничего. О том, как он задремал, как он проснулся, как все сразу вспомнил, как вслух, точно о постороннем, сказал: "Он не был Цезарем. Была у него только эта любовь. Но в ней заключалось все - власть, корона, бессмертие. И вот рухнуло, отнята честь, сорвали погоны". Я хочу объяснить простыми убедительными словами множество волшебных, неповторимых вещей - о синем платье, о размолвке, о зимнем туманном дне. И еще я хочу предостеречь мир от страшного врага, жалости. Я хочу крикнуть так, чтобы все слышали: люди, братья, возьмитесь крепко за руки и поклянитесь быть безжалостными друг к другу. Иначе она - главный враг порядка - бросится и разорвет вас.
       Я хочу в последний раз вызвать из пустоты твое лицо, твое тело, твою нежность, твою бессердечность, собрать перемешанное, истлевшее твое и мое, как горсточку праха на ладони, и с облегчением дунуть на нее. Но жалость снова все путает, снова мешает мне. Я опять вижу туман чужого города. Нищий вертит ручку шарманки, обезьянка, дрожа от холода, с блюдечком обходит зевак. Те под зонтиками хмурые, нехотя бросают медяки. Хватит ли на ночлег, чтобы укрыться, обнявшись до утра... И от едкой жалости, как от невыносимого блеска, я опустил глаза.
       Содрогание, которое вызывает жалость. Содрогание, переходящее обязательно в чувство мести. За глухого ребенка, за бессмысленную жизнь, за унижения, за дырявые подошвы. Отомстить благополучному миру - повод безразличен. "В ком сердце есть", знает это. Этот почти механический переход от растерянной жалости - к "ужо погодите" - другой форме бессилия. Даже зверьки волновались, шептались, долго сочиняли: "Памфлет-протест" - "Вы, которые котов мучаете". Просили, нельзя ли напечатать в газетах, чтобы всякий прочел. Зверьки были с нами неразлучны. Они ели из наших тарелок и спали в нашей кровати. Главными из них были два Размахайчика.
       Это сегодняшний день, это трепещущее улетающее мгновение моей неповторимой жизни - конечно, разве можно сравнивать, - это выше всех вместе взятых стихов.
       Кто они, эти двое? О, не все ли равно. Их сейчас нет. Есть только сияние, трепещущее вовне, пока это длится. Только напряжение, вращение, сгорание, блаженное перерождение сокровенного смысла жизни. Ы... ы... ы... Желанье описало полный круг по спирали, закинутой глубоко в вечность, и вернулось назад в пустоту. Все достигнуто, но душа еще не насытилась до конца и дрожит, что не успеет насытиться.
       Полюбить кого-нибудь больше себя, а потом увидеть дыру одиночества, черную ледяную дыру. Сколько миллиардов обитателей земного шара. Каждый сложен своей мучительной, неповторимой, одинаковой, ни на что не нужной, постылой сложностью. Все отвратительны. Все несчастны. Никто не может ничего изменить и ничего понять. Брат мой Гете, брат мой консьерж, оба вы не знаете, что творите и что творит с вами жизнь.
       Твой образ, моя любовь. Синее платье, размолвка, зимний туманный день. Желание говорить. Изойти, захлебнуться простыми, убедительными словами, словами, которых нет... Как началась наша любовь? Банально, банально. как все прекрасное, началась банально. Вероятно, гармония и есть банальность. Вероятно, на это бессмысленно роптать. Вероятно, для всех был и есть один-единственный путь - как акробат по канату, пройти над жизнью по мучительному ощущению жизни.
       Неуловимому ощущению, которое возникает в последней физической близости, последней недоступности, в нежности, разрывающей душу, в потере всего этого навсегда, навсегда. Рассвет за окном. Желанье описало полный путь и ушло в землю. Ребенок зачат. Зачем нужен ребенок? Бессмертия нет. Не может не быть бессмертья. Зачем мне нужно бессмертье, если я так одинок?
       Рассвет за окном. На смятой простыне в моих руках вся невинная прелесть мира и недоуменный вопрос, что делали с ней. Она божественна, она бесчеловечна. Что же делать человеку с ее бесчеловечным сиянием? Человек - это морщины, мешки под глазами, известь в душе и крови, человек - это прежде всего сомнение в своем божественном праве делать зло "Человек начинается с горя", как сказал какой-то поэт. Кто же спорит. Человек начинается с горя. Жизнь начинается завтра. Волга впадает в Каспийское море. Дыр бу щыл убещур. Я отцветаю, я гасну, меня больше нет.
       В дощатом лагерном нужнике: все оттенки желтого и коричневого, запятые на стенках, сложная вонь, перебиваемая свежестью, сквозящей в щели. Новобранец, розовый парень, придерживая одной рукой дверь, поспешно онанирует другой. Задохнувшись, заглушенно вскрикнув, он кончает с полстакана, заливая пальцы липким теплом. Лицо парня сереет. Он вяло подтягивает штаны. Конечно, его убьют на войне, может быть, еще в этом году. И в донжуанском списке кого только нет. "Ничего, ничего, молчание", - бормочет он, закатив глаза в пустоту, онанируя под холодной простыней. И вот, вот...  что еще можно сделать? Тишина и ночь. Полная тишина, абсолютная ночь. Мысль, что все навсегда кончается, переполняет человека тихим торжеством. Он предчувствует, он наверняка знает, что это не так. Но пока длится эта секунда он не хочет противиться ей.
       Смысл жизни? Бог? Нет, все то же: дорогое, бессердечное, навсегда потерянное твое лицо.
       Если бы зверьки могли знать, в каком важном официальном письме я пользуюсь их австралийским языком, они, конечно, были бы очень горды. Я был бы уже давно мертв, а они бы все еще веселились, приплясывали и хлопали в свои маленькие ладошки.
       Я задал сто вопросов бытию, небытием оно мне отвечало. Но каждый вопрос должен иметь свой кончик. Навсегда - не слово, а цифра с нулями. Попробуй такую тоску превозмочь, где падает время в глубокую ночь, и ветер дудит по-пастушьи. Прокручивай плёнку знакомого сна о том, как суровая ловит блесна плывущие к берегу души. И в конце сентября, октября, ноября, где-то между "проснулся-уснул", ты свершаешь свой вряд ли избежный обряд, не на шутку вставая на стул. И голову просовываешь в нуль, просовываешь новую тоску в нуль с хвостиком, а хвостик к потолку. И ноль такой круглый, потому что беремен и полон.
       Инженер щурит глаза на тёмные стены и читает на одной из них карандашную надпись: "В сей обители мёртвых заполучил меланхолию и покушался на самоубийство войска российского младший лейтенант из интеллигентов Шариков". В колодезь бог-с головой тобой не всё может: так, он не может покончить с собой, когда ему захочется. Тогда бы я знал, что у меня что-то есть... Для мсье нет больше ничего святого. В этом всё дело. Но когда у человека уже нет ничего святого - всё вновь и гораздо более человечным образом становится для него святым.
       За всё время существования основные правила человеческого общежития не поднялись в своём значении выше первобытного табу, поэтому, чем больших высот развития достигает разум, тем естественней он переступает через запреты.
       Хорошо то, что хорошо кончается. Я любил всё, что я видел. Конец есть конец. Вот как бывает на свете. Бывает же... Звучит глупо и затасканно, но это так.
       Умер он мгновенно. Так умирают герои снов, когда пробуждается сновидец.
       Снимают труп и во весь рост, а для фиксации особых примет - обнажённым. В необходимых случаях трупу перед съёмкой судебный медик придаёт прижизненный вид: умывает, причёсывает, открывает глаза, припудривает кровоподтёки. "Факт смерти, установленный на основании медико-биологических данных, удостоверяется в свидетельстве о смерти, выдаваемом органами ЗАГСа".
       Равномерность течения времени во всех головах доказывает более, чем что-либо другое, что мы все погружены в один и тот же сон; более того, что все видящие этот сон являются единым существом. Непоправимый сон, в котором растут дети.
       В литературном мире его уход прошёл незамеченным. Смерть таланта и талант смерти. Единственным откликом был некролог, написанный неким анонимом в городской газете.
       'Он, мысль которого никогда не истощалась, писал в это время историю своей жизни. Но изобразить историю его жизни трудно, ибо не было у него ни жизни, ни истории. Он жил почти абстрактной жизнью. Он был застенчив, беспокоен, нежен и добр, но написанные им книги жестоки и болезненны. Он видел мир, наполненный незримыми демонами, рвущи